# Охота на льва

Игорь Александрович Фролов

Первый из четырех томов романа "Охота на льва". Какие-то куски я здесь выкладывал, так что не пугайтесь, если встретите знакомый текст.

Том первый


Третья Книга джунглей


Легат, не скрыть мне слез - чуть свет

уйдет когорта в Рим!

Я прослужил здесь сорок лет.

Я буду там чужим!

Здесь сердце, память, жизнь моя,

и нет родней земли.

Ну как ее покину я?

Остаться мне вели!


Редьярд Киплинг, "Песня римского центуриона"


## День первый. Вечер.


Дом стоял на высоком утесе над излучиной реки. Отсюда открывался хороший вид на ветреный апрельский закат - низкое солнце красило перья облаков красным, и все на земле было красным, только деревья на том берегу, стоявшие по пояс в воде, были черными, и черными были их отражения в сиреневом зеркале разлива. Лохматый ветер носился над лесом, забрасывая на утес запахи - то холодный, стальной вздувшейся реки, то льдистый, еще не стаявшего в низинах снега, то горько-сладкий набухающих почек. По мосту над рекой шел поезд, и ветер рвал его стук на куски.

- ...Иногда, особенно туманными ночами, - сказал Тихий, - этот звукк не отличим от лязга затворной рамы - ды-дыньк, ды-дыньк... Просыпаюсь в ужасе, понимая, что кто-то перестрелял из "бесшумника" выставленные мной посты...

Мы сидели за деревянным столиком на большом, верандного типа, балконе и,, глядя на реку, потягивали крепкий, как ром, самогон. Закатные угли, горящие в толстом стекле стаканов, добавляли напитку градусы.

- Моя фирменная сливовица, - сказал Тихий. - Давно ничего другого не варю, точнее, не пеку, если по-сербски.

Он вынул из пачки "Беломора" папиросу, привычно приложил табаком к языку, перевернул, дунул в гильзу, смял ее гармошкой, прикурил. Я с удовольствием давно бросившего вдыхал кисловатый дым. Собеседник мой и собутыльник был в демисезонном песочном бушлате с серым овчинным воротником и нарукавными карманами с клапанами на липучках, парусиновые штаны заправлены в ботинки с высокими берцами. Я протянул руку и пощупал ткань бушлата, - она была наждачно-грубой, как новая.

- Конечно, новая, - подтвердил Тихий. - Хотя, таких давно на вооружении не стоит, я лет пятнадцать назад, когда мотострельцов здешних расформировывали, выменял упаковку этих бушлатов на литр моего самогона. Ношу теперь, горя не знаю. Хочешь, и тебе подарю, размер у нас, вроде, один?

- Додумался, пехота, - сказал я. - Мне, старому боевому летчику, мабуту предлагать!

Мы засмеялись, чокнулись и выпили. Тихийподвинул мне тарелку с кусочками черного хлеба и ломтиками розового сала, снова налил.

- Кстати, о старых летчиках, - сказал он. - В письме ты обещал карту уточнить. Так я подготовился к твоему приезду..... - он достал из-за пазухи сложенную "склейку", развернул и расстелил на дощатой столешнице, придавив по двум углам с подветренной стороны стаканами с самогоном. - Это вполне приличная "двухсотка" восемьдесят пятого года. Ее, говоря нашим языком, я "поднял" - обозначил, кто где стоял, насколько помню - все-таки, тридцать лет прошло. Странное у этой карты свойство, - чем больше в нее заглядываю, тем сильнее она меняется. Как будто, прибывая сюда из прошлого в очередной отпуск, каждый раз давлю здесь брэдбериевскую бабочку. А потом, когда снова карту разворачиваю, вижу там новые названия, новые высоты, даже речки, как настоящие, меняют русла. Словно прошлое не застыло, как ему полагается, а живет своей жизнью... Хочу, чтобы Теперь ты орлиным взором окинул эту карту, проверил ее на предмет ошибок...

- Увы,старые орлы иногда слепнут, - сказал я. - Когда писал тебе письмо, еще что-то видел, а сейчас вот - как говаривал мой командир, - пожалте бриться...

Я вынул из кармана свою семикратную лупу и склонился над столом, касаясь бумаги щекой. Куда смотреть, я знал, и скоро увидел черный самолетик - значок аэродрома, повел лупой вдоль узкой полоски взлетно-посадочной полосы, свернул на запад, перепрыгнул линию дороги и пошел через лабиринт городского плана, чуть вверх, к северу, чтобы выйти за городом к ущелью, через которое, как через бутылочное горлышко, вытекала из окруженной горами долины горная река.

Я шел по карте уверенно, несмотря на отвратительную видимость - почти полный выход из строя моей, когда-то орлино-кошачьей, оптики. Я мог бы пройти по этому ландшафту даже с закрытыми глазами, наощупь, будь карта рельефной, потому что помнил этот рельеф наизусть даже сейчас, жизнь спустя. Для этого не требовалось знания военной топографии, любой другой топографии вообще.

Если провести линии от нашей авиабазы под Сабзаваром через все точки, в которых мой вертолет садился или над которыми пролетал на потолке или предельно малой - по-над барханной рябью пустынь Хаш и Регистан, горючими скалами Луркоха, ущельями Анар-Дары, белой пылью Геришка, ослепительными снегами Чагчарана с черной змейкой Герируда, спускающегося с морозных высот в зеленую долину Герата, - эти линии испещрят почти всю страну...

- - ...Погоди, не торопись, - сказал Тихий. - Ты сразу за Герат полез, а отсчет нужно вести с точки нашего с тобой знакомства, которое случилось... - он упер палец в карту, - ...вот здесь.


## Дорога


... Да, все началось на Дороге. На ее бетоне, недалеко от сторожевой заставы Каравангах, я впервые встретился с Тихим, и встреча не понравилась нам обоим. Однако не стоит торопить события - начало повествования должно быть неспешным, как выстраивание колонны перед выходом на маршрут. Нужно задать систему координат и начальные условия. А они следующие.

Бетонная лента Дороги петлей накинута на предгорья Гиндукуша - она в прямом смысле связывает всю горно-пустынную страну. Дорога то вьется между холмами, то взбирается на отроги, то вытягивается в долине, перескакивая мостами и мостиками через горные реки и сухие русла, то ползет по скальному карнизу над пропастью, то змеей свивается вниз. Дорога была всегда, даже когда здесь не было страны. По этому пути шли караваны из Персии в Индию и назад, двигались воинские фаланги и когорты, тумены и лашкары, и путь этот, хотя и шел в обход, а не прямо на юг, несмотря на свою кривизну, был наикратчайшим, как это бывает в геометрии Лобачевского-Римана. Единственным из веера возможных его делало Солнце. Туманно-нежное на восходе, оно становилось беспощадным Ярилом еще до полудня и, даже теряя к закату свою мощь, успевало раскалить пустыню так, что горячий воздух отрывался от песка и в его мареве на горизонте возникали прекрасные миражи - зеленые леса, голубые озера, белые дворцы с золотыми куполами и даже искрящиеся под солнцем заснеженные поля, - наверное, так в аду грешникам показывают рай, чтобы придать приевшимся мукам новую остроту. Местность, простирающаяся на юг от Дороги издревле называлась красивым именем Дашти Марго - Пустыня Смерти. Ранним утром, пока тень гор еще укрывала пустыню прохладой, караваны и войска шли по влажной от ночной росы дорожной пыли, и на их пути лежали маленькие оазисы - у подножия гор всегда есть вода, она течет с ледниковых вершин, а значит, есть растительность, в благословенной тени которой путники могли переждать послеобеденное пекло.

Солнце, горы и пустыня определили само существование этого пути, а уже путь создал страну, объединил горные и пустынные племена, а тот, кто смог установить контроль над главной дорогой, стал править племенами, сделал их одной нацией. И мы, войдя сюда, сразу встали по всей длине Дороги сторожевыми заставами, обеспечивая проводку колонн - все тех же караванов, пусть и на колесном и гусеничном ходу. Если взглянуть на штабную карту, станет ясна платоновская идея Дороги в контексте нашей войны. Автоколоннами со складов Сабзавара доставлялись боеприпасы, топливо, продукты, строительные материалы на заставы и в конечный пункт - город Кандагар. А выходить колоннам на маршрут нужно было, как и тысячи лет назад, сразу после восхода солнца, чтобы к полудню успеть доползти до оазиса у моста через Фарахруд, - там, прикинувшись отдельным мотострелковым батальоном, стоял отряд спецназа - и начать готовиться к ночевке, превращаясь из стада машин в крепость с выставленным вокруг боевым охранением. А следующим утром колонна, развернувшись в походный порядок, снова пускается в путь к следующему оазису - теперь у моста через Хашруд - чтобы снова встать лагерем на ночь перед броском на Кандагар.

Пока она ночует под мохнатыми афганскими звездами, ощетинившись пушками и пулеметами боевых машин, мы отступим во времени еще на шаг - к моему рождению. Я родился - на тридцать градусов севернее и на шестьдесят восточнее, если свериться с глобусом, - когда строительство Дороги уже заканчивалось. А познакомился я с Дорогой, когда бетон ее плит еще не затвердел окончательно, - и у меня есть тому свидетельство. За два дня до начала этой истории наша пара привезла в фарахрудский отряд спецназа начальника генштаба генерала Ахромеева со свитой и охраной. Сухой, подвижный, похожий, как мне показалось, на Суворова, он выпрыгнул из вертолета навстречу командиру отряда со словами: "Ну что, орлы, готовы?" И командир отряда, вытянувшись и приложив ладонь к козырьку, ответил: "Так точно, товарищ генерал армии, всегда готовы!" Тогда я не понял, к чему были готовы эти вооруженные до зубов фарахрудские пионеры. Генерал меня тоже интересовал мало: я уже успел повозить разных генералов, в них ничего интересного, в общем, не было - дедушки как дедушки, разве что штаны с лампасами. Меня заинтересовал вид с вертолетной площадки, где мы сели и где стояло приданое отряду - звено безномерных вертолетов. Глядя на торчащий невдалеке скальный зуб, на каменные домики с ромбовидным орнаментом фасадов, я вдруг узнал картинку. На фоне этой самой скалы и этих самых домиков был сфотографирован мой детский товарищ Толик Рябинин, который и показывал мне эту фотку, когда мы были в старшей группе детсада.

После полугода отсутствия он появился загоревший до черноты, с белым ежиком волос, в не по-нашему яркой одежде и рассказал восхищенным однокашникам, что вместе с родителями-геодезистами был в далекой стране и строил там дорогу Дружбы. На фотках была восточная сказка: в объектив смотрели белобородые, в белых чалмах старики-хоттабычи, молодые аладдины в просторных рубахах, колдуны из Магриба, принцессы будур с огромными глазами, женщины в темных паранджах; там же кривлялись мальчишки, грустно косили ослы, надменно опускали белые ресницы верблюды. Тогда я позавидовал Толику и подумал, что никогда не попаду в эту сказку. И вот попал. И, глядя на знакомый с детства фарахрудский пейзаж, я подумал о наших дорожниках: они выстилали этот древний путь не только бетонными плитами, но и благими намерениями. Разве могли они предполагать, что через двадцать лет их детям придется вести свои грузовики и бронемашины по бетону, лететь над этим бетоном в боевых вертолетах и дети даже не вспомнят, какое имя дали Дороге их родители. Дыры в плитах, торчащая арматура, пятна копоти от сгоревших машин, сами машины, вернее, их обгоревшие искореженные скелеты, громоздящиеся на обочинах, маленькие краснозвездные пирамидки - памятники погибшим в местах засад - любой, хоть раз проехавший по Дороге или пролетевший над ней, понимал, что у Дороги та же фамилия, что и у прижавшей ее к горам пустыни.

Боялся ли я Дороги? Лейтенант ВВС, борттехник-воздушный стрелок, хозяин могучего вертолета Ми-8МТ с его шестью блоками по тридцать два реактивных снаряда в каждом, с двумя пулеметами Калашникова танковыми - носовым и кормовым, с автоматическим гранатометом "Пламя", со своим штатным оружием - пистолетом Макарова и автоматом Калашникова укороченным, двумя ящиками гранат, с грузовой кабиной, вмещающей 24 десантника в полном вооружении, - я сам попросился сюда, чтобы испытать себя и данную мне в пользование боевую машину. И не просто испытать, а - будем честны - совершить подвиг во имя настоящих и будущих прекрасных дам. Как ни дерись на дискотеках или общежитских пьянках, как ни побеждай в соревнованиях по боксу или каратэ, но если в твоем времени возникает Война - так всплывает вдруг в спокойном море чудовище из неведомых глубин, - оказывается, настоящая мужская инициация возможна только в битве с этим драконом. Начинающий рыцарь с доспехами, оружием, крылатым конем и верой в собственное бессмертие, я искал дракона и нашел его.

Но дракон поначалу обманул рыцаря - он прикинулся мертвым. Через три недели после того как моя эскадрилья прибыла на войну, эта война вдруг закончилась. Всем частям и подразделениям Сороковой армии был зачитан приказ о прекращении огня и зачехлении стволов вследствие объявленной в стране политики национального примирения. Конечно, рыцарь расстроился. Выходит, мы прибыли сюда к шапочному разбору и уже не будет ничего экстраординарного, кроме загоревшегося в полете керосинового обогревателя да сломанной о континент передней стойки шасси, - и то все это случилось не с моей машиной. Так и буду развозить почту из Гундей, забрасывать на заставы продукты, сопровождать грузовые Ми-6 в высокогорный Чагчаран, возить афганских аксакалов и аксакалок с их козами и овцами, отмывая потом грузовую кабину от блевотины и навоза...

"Так думал молодой борттехник, летя в пыли на почтовых", - бормотал я, занимаясь чисткой пулемета от пыли, а не от порохового нагара.

Но грустил я недолго. Однажды ранним февральским утром, когда небо на востоке только начало розоветь, а силуэты гор еще были темны, пара вертолетов поднялась с аэродрома древнего Сабзавара и, выйдя из охраняемой зоны, взяла курс на древний Кандагар. В кабине ведущего борта за носовым пулеметом сидел возбужденный, как перед первым свиданием, борттехник. Он уже знал, что примирение не задалось, и там, куда они летели, началась настоящая войсковая операция по разгрому перевалочной базы духов. Перед поворотом на Кандагар, срезая угол, прыгнули через похожий на зуб мамонта хребет и прошли над отрядом спецназа. Территория его была пуста - ни вертолетов на площадке, ни боевых машин в парке. Как я понял, генерал Ахромеев прилетал сюда не просто так - он забрал отряд на войну. Мне показалось это странным. Мало того что генерал оголил фланг - отряд контролировал северо-запад до самой иранской границы - он и саму точку оставил без защиты: тут недалеко горный массив Луркох, где не так давно в очередной раз громили духовскую базу, раз за разом воскресавшую из пепла, как птица Симург. "Значит, - продолжал я шахматный расчет позиции, - должна быть засада где-то рядом". Так всегда делали в фильмах про басмачей: часть уходила из гарнизона якобы на поимку банды и, сделав крюк, возвращалась, и банда, соблазненная легкой победой над опустевшим гарнизоном, попадала в огненный мешок...

Пока я считал ходы за гроссмейстера, мы просвистели мимо сторожевой заставы возле Галамеха. На танке сидели два бойца и махали нам руками. Я тоже приветственно поднял руку. Но ее тут же опустила властная длань сзади. Я совсем забыл, что наша пара везла в штаб кандагарской мотострелковой бригады командира сабзаварской мотострелковой дивизии и несколько полковников, прибывших, судя по мучнистой белизне лиц, даже не из Ташкента, а из Москвы.

- Не машите руками, товарищ борттехник, - сказал сидящий за моей спиной на откидном сиденье комдив. - Лучше возьмитесь ими за пулемет и шмальните во-он по тому столбику из камней, - он вытянул над моим плечом руку с целеуказующим перстом. - Вперед двести, вправо пять!

Я кинул свой взгляд по направлению командного пальца, уже делая поправку на встречную скорость цели (от двухсот осталось сто), уже доворачивая ствол, увидел и нажал на гашетку электроспуска, и строчка пыльных фонтанчиков полетела навстречу каменной пирамидке на обочине и ... прошла мимо на расстоянии в длину ладони. Я не успел вернуть ствол, чтобы поддеть цель очередью со второго раза, - мелькнув справа, она пропала. Штурман, высунувшись в открытый блистер, проводил ее взглядом, втянул голову в кабину и посмотрел на меня сочувственно, как бы говоря: ничего не попишешь, брат, сейчас комдив тебе вставит...

Я ответил ему едва заметным пожатием плеч и скорчил гримасу, означавшую готовность к неизбежному. Вообще-то без ложной скромности работа с курсовым пулеметом мне удавалась, я даже не пользовался зенитным прицелом, всегда ориентировался на подводку трассы либо по трассерам, либо по фонтанчикам, но тут времени на прикидки и подводки не оставалось, все началось и закончилось мгновенно. И комдив, привстав сзади, успел увидеть результат.

- Молодец! - крикнул он мне в шлемофонное ухо. - Почти попал! Духи такими знаками предупреждают друг друга о проходе колонны. Но наши "наливники" уже в Кандагаре, уже слились и назад идут. Опоздали бородатые...

И, действительно, скоро мы увидели колонну порожних "наливников". Она еще только выползала из отстойника после ночевки возле кишлака Диларам. Перед кишлаком, у моста через речку, стояла наша застава. Два дня назад, оставив Ахромеева на фарахрудской "точке", мы привезли сюда начальника разведки мотострелкового полка. Здесь, в каменных домиках автокемпинга, построенного все теми же болгарами, что возвели мотель возле Фарахруда, квартировали разведчики. Над кемпингом возвышалась водонапорная башня, в которой не было воды, зато на верхушке угнездился наблюдательный пост с парой мощных прожекторов и пулеметом Дягтерева-Шпагина крупнокалиберным. Сухая Башня - так ее называли в эфире, используя в качестве псевдонима заставы у кишлака Диларам, - стояла как маяк на берегу пустыни, предупреждая плывущие по пескам караваны, что сюда им лучше не причаливать. Хотя я не знал, светят ли прожекторы ночью, или включаются в экстренной ситуации для внезапного ослепления решившихся на штурм. Разведчики напоили нас отваром верблюжьей колючки, и один из них, веселый взводный с русыми вихрами и железной фиксой на левом верхнем резце, поведал, что название Диларам с персидского переводится как "успокоение сердца".

- Здесь всегда был караванный отстойник, - сказал он, показывая через дорогу, - а вон там с древности караванщики и верблюды успокаивали свои сердца после опасных переходов, и та горушка вся сложена из окаменевшего человеческого и верблюжьего навоза. Так и называется - Дерьмо-гора...

- Кончай, Василий, свои байки травить, - укоризненно сказал начальник разведки. - Иди лучше проверь еще раз готовность группы к выходу на задачу.

- Есть, товарищ капитан! - весело козырнул взводный. - Как сказал поэт: "На задачу еду плача, возвращаюсь хохоча!"

Закинув на плечо автомат, он пошел к стоящей неподалеку БМП с рисунком пантеры на броне.

- Не сглазь, балабол! - крикнул ему в спину капитан.

Не останавливаясь, лейтенант трижды поплевал на нас через левое плечо.

- Дуракам везет, - сказал капитан. - И слава богу...

Сейчас мы прошли над цепочкой цистерн с головным танком и замыкающим КамАЗом с зенитной установкой в кузове, бойцы махали нам, я, помня о комдиве за спиной, отвечал им сдержанной ладонью. Пролетели мимо башни на уровне ее прожекторов - боец у пулемета тоже махал - и я заметил, что площадка перед кемпингом пуста - все боевые машины, стоявшие здесь два дня назад, теперь исчезли. Значит, разведка ушла на работу.

К моему разочарованию, комдива мы до Кандагара не довезли. Он пожелал свернуть к Лашкаргаху, где стояла бригада спецназа. Дракон был совсем рядом, но чужая прихоть поворотила коня рыцаря за мгновение до встречи. На аэродроме, сдав комдива с полковниками комбригу-спецназовцу, решили, что как раз успеем домой к обеду. Можно было найти попутный бронетранспортер или машину советников и скатать на главную улицу городка, прошвырнуться по дуканам, но у нас нечего было предложить дуканщикам - в полет с начальством на борту мы не брали на продажу никакого товара: ни конфет, ни сигарет, ни соков - а тратить деньги без восполнения не хотелось. К тому же, если сейчас задержимся, то придется здесь обедать, а потом лететь домой навстречу солнцу, то есть почти вслепую, да и кабину, несмотря на февраль, солнышко прогреет до температуры запекания молодого барашка. Не стали даже дозаправляться, чтобы не тратить время на поиск топливозаправщика: керосина хватало как раз на полет домой с двадцатиминутным запасом.

- Раньше выйдем, раньше сядем, - сказал командир. - Давай к запуску...

Взлетели, пошли над дорогой. Солнце светило в правый глаз, но через несколько минут пара довернула к Гиришку, и Солнце уплыло нам за спины. Движки пели песню силы, машины шли ровно, вскоре после Гиришка миновали Диларам, а еще через несколько минут дорога начала взбираться на перевал. Здесь она довольно круто поворачивала вправо, петляла в неровностях отрога и на спуске возвращалась на прежний азимут. Между подъемом и спуском колонны теряли много времени - наверное, не меньше часа. Вертолеты же, идя напрямик, сшивали дорогу до и после перевала за минуты. Здесь бетон был густо уляпан черными пятнами: некоторые вытягивались в длинные языки, свешивающиеся в ущелья и распадки - следы огненных рек, текших из взорванных бензовозов.

Я был занят осмотром исключительно ближней сферы, поводя стволом пулемета, давал ему обнюхивать подозрительные складки местности в радиусе полутора километров - его убойной дистанции. На горизонт мне смотреть было некогда, но мозг мой фильтровал не только зрительную информацию. В это время пустыня в тени гор еще пахнет влажным камнем, а ее уже нагретая солнцем часть источает запах глиняно-песчаной обмазки горячей печи, к тому же соли здесь сколько угодно, она проступает на сухих желтых почвах белыми разводами, как на солдатском хэбэ, а значит, февральское утро на берегу Пустыни Смерти пахнет как июньское утро на черноморском побережье Кавказа. Конечно, если закрыть глаза. Но вот этого делать здесь не рекомендуется.

Над перевалом в букет афганского позднего утра вдруг начала подмешиваться серая горечь, будто на пляже зажгли автомобильную покрышку.

- Чем пахнет? - спросил правак, оторвавшись от карты. - Горим, не горим?

- Если кто и горит, то не мы, - сказал командир, показывая подбородком вперед. - Вон там, где-то в районе фарахрудской "точки", что-то дымит... А может, ближе, там дорога петляет, за скалами не видать. Подпрыгнем, посмотрим, заодно эфир послушаем...

Вертолет только начал подниматься, и сразу вдалеке, за поворотом, стали видны черные столбики дымов, верхушки которых трепал ветер, размазывая по небу серую грязь.

- Колонна горит, командир, - сказал правак, глядя в бинокль.

- Утро перестает быть томным, - пробормотал командир и нажал тангенту внешней связи: - "Пыль", я три-пятнадцать, как слышите?

Эфир молчал: наш аэродром закрывали горы. Мы поднялись выше, командир запросил снова.

- ...Да, слышу вас, триста пятнадцатый, - отозвалась "Пыль".

- Нахожусь азимут сто десять, удаление двести, прошли Сухую башню, наблюдаю впереди на дороге, ориентировочно километрах в пятнадцати по полету, горит "ниточка". Через пять минут буду в районе работы, прием...

- Вас понял, триста пятнадцать, сейчас запрошу дивизию, у нас пока никаких данных. Подлетишь, осмотрись, сориентируй нас по обстановке. Сразу в драку не лезь...

- Понял вас, - буркнул командир и, посмотрев на нас с праваком, уже по внутренней связи сказал: - Что, воины, опять бронежилеты не взяли? Впрочем, я тоже... Давайте хоть "горшки" наденем, - и когда все трое были в тяжелых защитных шлемах, он сказал: "Поехали!" - и отдал ручку циклического шага. Мы нырнули к дороге.

Я выписывал стволом пулемета вензеля, казалось, что так я готов среагировать на опасность с любой стороны, страха не было, я чувствовал себя как вратарь в тот момент, когда форвард разбегается, чтобы пробить одиннадцатиметровый. Вратарю казалось, он знает, куда полетит мяч.

Форвардом сейчас была неизвестность, поджидавшая нас в районе горящей колонны.

На подлете к заставе у Каравангаха я увидел, как на бетонку рывками на поворотах выруливают две боевые машины пехоты, облепленные бойцами в касках, бронежилетах, с автоматами. Мы прошли низко над ними, и бойцы подняли стволы, то ли приветствуя нас, то ли показывая нам туда, где в небо упирались черные колонны дымов.

- "Воздух", я "Броня", - вдруг ожил эфир. - Сразу за поворотом прямой участок, там бородатые рвут "нитку". Духи - слева по ходу, наши - в сухом русле справа. Связи на дорожной частоте нет. Мы идем туда двумя "коробочками".

- Понял вас, "Броня", мы тоже идем туда, но двумя "пчелками", - чуть улыбнулся командир и, уже обращаясь к ведомому: - Двести пятый, займи две со стороны солнца, не теряй связь с "Пылью", а мы залезем туда, посмотрим, что и как...

Мы упали еще ниже и шли в двух метрах от бетона - в наушниках пищал выставленный на пятерку радиовысотомер. Навстречу летели две скалы, за которыми дорога довольно резко поворачивала, - я понял, что командир хочет сделать духам сюрприз, появившись без стука. Мои ладони, державшие резиновые ручки пулемета, взмокли так, будто я силой сжатия выдавил из твердой резины воду.

- "Воздух", опять "Броня" беспокоит, - быстро сказал в наушниках уже знакомый голос, - осторожно, бородатые могут сразу за поворотом засаду устроить, может, вам не напролом, а побоку облететь?

- Какая вежливая и умная здесь пехота, - ехидно сказал командир по внутренней связи и взглянул на нас с правым: - А вы оба смотрите у меня в оба!

И он свалил ручку вправо. Войдя в вираж правым креном и едва не чиркнув лопастями о бетон, мы влетели в ворота.


За воротами был ад. Во всяком случае он должен выглядеть именно так: все было в черном дыму, и в его пахнущей горящей резиной тьме мелькали оранжевые лоскуты огня.

Командир выругался, закашлялся и потянул ручку на себя. Мы продолжили вираж уже с набором. Через мгновение, пробив дымную пелену лбом, вертолет вырвался в синь. В кабине воняло бензиново-резиновой гарью, ветер продолжал нести дым на нас, и мы поднимались все выше, чтобы увидеть, что под нами творится. Я смотрел вниз и среди грязных клочьев дыма видел не дорогу, а облезлые, как верблюжьи горбы, холмы, и не понимал, где мы находимся, где дорога, куда смотреть. Сначала холмы под носовым остеклением бежали влево, потом земля качнулась, и они заскользили вправо. Мы куда-то разворачивались.

- Три-пятнадцать - двести пятому, - сказал командир по внешней, - не теряй меня из виду, зайду с подветренной стороны... - и, уже по внутренней, мне: - Как развернемся, сразу работай по правой обочине, видишь, не видишь, все равно долби, пока я смотрю, куда бить...

Выбравшись наконец из дыма, мы развернулись флюгером на вершине "горки" почти на сто восемьдесят и, валясь в правый крен, заскользили вниз. Я увидел дорогу, на которой в разных позах, будто их в момент разбегания по сторонам застала команда: "Замри!", застыли десятка два машин с цистернами. Половина горела, некоторые уже лежали в сухом русле за обочиной, там же, опрокинувшись на бок, горел танк без башни: из моторного отсека валил дым, дыра на месте башни сверкала молниями, выстреливая дымные щупальца, - и с нашей высоты метров в триста все это выглядело побоищем игрушечных машинок и танчиков. Людей я нигде не видел, но, помня о приказе командира, направив ствол пулемета за правую обочину дороги, нажал на гашетки. На фоне нижних дымов я увидел свои трассы - они были кривыми, словно, упираясь в скальные обломки у дороги, выгибались, как раскаленные металлические прутки. По этой выгнутости я понял, что мы пикируем с боковым скольжением: в летящий юзом вертолет труднее попасть с земли, но и мне тоже никак не прицелиться по любому ориентиру на такой скользкой земле.

- Двести пятый, вызови звено "шмелей" для начала, а я сейчас... - сказал командир, откидывая ногтем большого пальца красный колпачок с кнопки пуска неуправляемых реактивных снарядов. Не переставая давить на гашетки, я водил стволом, стараясь не задеть дорогу, засевая горячим свинцом обочину до скальной гряды. Вдруг трассы оторвались от ствола моего пулемета и закружились вокруг вертолета, мелькая то справа, то слева, перекрещиваясь, сплетаясь в красную, с большими прорехами сеть, кривой трубой уходящую куда-то в придорожные скалы. Я не сразу понял, что это не мои трассы, что они тянутся к нам с земли. Было похоже, наш борт, как огромный глупый карась, сунул морду в гигантскую вершу - еще немного, и... Я повернул голову к командиру, но он уже давил на кнопку пуска ракет. Вертолет сказал: "Ффуршш!", вздрогнул, будто налетел на невидимую преграду, и кабина окуталась пороховым дымом. Его тут же смыло набегающим потоком, я даже успел увидеть, как две дружные стаи ракет, пущенных командиром сериями по восемь с каждого блока, ушли вниз. Вертолет, трясясь от перегрузок, вышел из пике и шел влево вверх, прячась от метущих по небу трасс в дымы горящих машин. Глядя себе под ноги, я видел, как правая обочина вскипает разрывами. В наушниках трещало - то ли от разрывов, то ли от помех - и сквозь треск был слышен голос ведомого, он просил "Пыль" прислать звено "шмелей" и пару "пчел" с "таблеткой"; что отвечала "Пыль", мы не слышали, только ведомый после паузы говорил: "Понял вас, понял вас", и я даже не сразу уловил, когда он, прервав переговоры с базой, обратился к нам.

- Три пятнадцать, - сказал ведомый, - второй заход сделай по скальной цепи, бородатые туда ушли с обочины...

- Понял, двести пятый, - сказал командир, - если бы я еще мог нормально зайти... Тут бомбы нужны, может, пару "свистков" вызовешь?..

Мы сделали круги снова зашли на боевой. То ли ветер усилился, то ли мы своими винтами оказали ему содействие, но со стороны нашего захода небо и земля совсем очистились от дыма, его пелена, причесанная ветром, почти легла и, просачиваясь между горушками, вытягивала серые пряди до самого перевала. Первая из подожженных машин горела ярким пламенем, сильно чадила и сверху была похожа на брошенный смоляной факел. Пока мы разворачивались, я вставил в пулемет новую ленту - старую, в которой осталось патронов десять, я бросил себе под ноги, на остекление, и, передернув затвор, приготовился к новой атаке. До сих пор никаких духов, как и наших, я не видел: то ли высота мешала, то ли дым, а может, они все хорошо маскировались - за камнями, машинами, в ямах. Или сразу, услышав звук наших винтов, ушли за скалы, как и сказал ведомый, а мы молотили по обочине впустую.

На этот раз командир заводил борт на боевой повыше, чтобы ударить нурсами сверху, - закинуть их за скалы, как за крепостную стену. Когда мы были на вершине, и вертолет уже перевалился на нос, чтобы начать пикирование, а я готов был нажать на гашетки, правак заорал, выбрасывая руку за борт:

- Командир, по нам пуск, вижу шлейф, уходи на солнце!

Я даже не успел взглянуть, куда показывал правак, как все мгновенно изменилось. Земля вдруг опрокинулась и завертелась перед моим лицом, словно была не огромным пространством с пустыней и горами, а всего лишь листиком, сорвавшимся с дерева и падающим на нас, беспорядочно кружась и переворачиваясь. Мой вестибулярный аппарат даже не успел понять, что это не земля, а наш вертолет, послушный руке командира, то ли падает в штопоре, то ли пикирует, одновременно выполняя "бочку", - я только видел, что земля закрыла собой все носовое остекление и прямо на меня, стремительно увеличиваясь и вращаясь, летели горящие машины. Чтобы не всплыть над сиденьем, я вцепился в пулеметные ручки и вдвинул колени между труб пулеметной станины. И зажмурился, потому что невозможно смотреть, как падаешь в огромное пламя.

- Не ссать! - прохрипел в наушниках голос командира, и тут же меня приплющила к сиденью многотонная тяжесть. Мои внутренности, налившиеся вдруг свинцом, припечатались к спине и тянули меня назад. Держась за ручки пулемета, как за рога взбесившегося быка, и упираясь лбом в чугун защитного шлема, я едва разлепил веки и сквозь щелки увидел, что стена земли передо мной опускается, как рампа военно-транспортного самолета, открывая дымное небо. Я чувствовал, что мои щеки стекают и трясутся студнем, а сердце и легкие, тоже трясущиеся, упятерившаяся сила тяжести вытягивает из грудной клетки в живот, сдавливая так, что я не мог дышать. Вертолет, нырнув почти до самой земли, теперь судорожно рвался вверх, отчаянно загребая горячий дымный воздух лопастями, и казалось, земля побеждает, но - потом я вспомню - все трое орали, толкая машину вверх этим криком, и вертолет вырвался. Мы вышли из пике над левой обочиной дороги - справа мелькнула стена огня, в блистер дохнуло жаркой гарью. Тряска вдруг кончилась, словно мы вылетели с небесной брусчатки на гладкий небесный асфальт, и через мгновение вертолет всплыл над дымом в синее небо - судя по куску ландшафта под моими ногами, где-то за скальными воротами, в которые влетели несколько минут назад. Легкие вернулись в грудную клетку, и я смог наконец вздохнуть.

- Ушли? - спросил командир, вертя головой.

- Ушел, ушел, - сказал голос ведомого. - Ты обманул ее!

- Я даже асошки не успел отстрелить, - сказал правый. - Хорошо еще, при таком маневре сам в блистер не вылетел!

- Просто до горящих машин нам было ближе, чем до солнца, - сказал командир. - А вот и наша змея...

Мы уже развернулись, и там, куда командир ткнул пальцем, я увидел плывущий нам навстречу уже распушенный ветром, дымный след - его серо-перламутровая, безвольно повисшая петля действительно была похожа на мертвую змею в голубой воде. Теплонаводящийся глаз ракеты вел ее на жар выхлопа двигателей, но огонь и дым от горящих цистерн, видимо, показались ей добычей поинтересней, на что и был мгновенный расчет нашего командира.

- Показывай, откуда был пуск, - сказал командир. - Сейчас с этой стороны зайдем, хватит подставляться.

- Да вон из тех камней у отдельной скалы, - показал правый. - Оттуда, кажется, и пулемет по нам работал, а потом и зенитчик...

На этот раз мы зашли со стороны дыма и, дав залп, снова правым разворотом ушли в дым. О результате нам сообщил ведомый:

- Хороший удар, три-пятнадцать, бородатые побежали к кишлаку у дороги.

- Работай, двести пятый, - сказал командир, - а я потом заполирую...

- Наконец-то, - облегченно выдохнул ведомый, - а то керосин скоро кончится...

Откинувшись назад, я посмотрел на топливомер - керосина, и правда, оставалось впритык, а может, и меньше, - в любом случае нужно было уходить.

- Командир, - сказал я, - топлива осталось только дотянуть, и то...

- Ничего, в Фарахруде присядем, - сказал командир, - у нас еще нурсов на пару заходов...

Мы увидели, как ведомый, отработав, свалил с боевого правым креном, и разрывы его нурсов покрыли холм, отделяющий скалистый развал от кишлачка в пять дворов, давно нежилого, с проломленными, опаленными дувалами.

Мы не успели набрать нужную высоту для атаки, как в эфире возник знакомый голос:

- "Воздух", я "Броня", нужна ваша помощь! Мы перед поворотом с духами бодаемся, они тут горушки оседлали, не дают нам к колонне пройти. Попробуйте их сбросить оттуда. Вы как раз только что над нами пролетели...

- Понял вас, "Броня", - сказал командир, - только обозначьте себя, чтобы мы по вам не долбанули...

- Заходите от перевала прямо вдоль дороги, - сказала "Броня", - я группу на правой обочине спешил, сейчас бородатых "Тучей" накрою, бейте прямо по дымовой завесе...

- Попробуем, "Броня", - сказал командир и, уже по внутренней, добавил язвительно: - Нам как раз дыма не хватало...

Поднявшись на четыреста, мы развернулись у перевала и пошли над дорогой. Ветер нес дым на северо-восток, и до скальных ворот воздух был чистым, хоть и пах гарью. Я увидел на дороге две боевые машины пехоты: держа дистанцию в полсотни метров, они неслись к воротам, и их пушки плевались дымками. Первая БМП стреляла в сторону ворот, вторая, повернув башню, длинными очередями поливала вершины невысоких холмов - от дороги их отделяла уже зазеленевшее, ровное, как футбольное поле, пространство. Верхушки двух холмов пыхали ответными дымками, от них тянулись дымные нити в сторону дороги, но, не дотянувшись, утыкались в футбольное поле, выбрасывая фонтанчики земли. Вдруг вторая машина резко остановилась и, вращая башней, выплюнула в сторону холмов все свои дымовые гранаты. Они рвались над холмами, дымные цветы, распускаясь, заволакивали гряду по всей длине темно-серой завесой, действительно похожей на грозовую тучу с тянущимися к земле черными космами.

- Работаю, "Броня", - сказал командир и, едва отдав ручку вперед, нажал кнопку пуска. Опять вертолет вздрогнул, опять ракетные хвосты мазнули по кабине, а когда видимость вернулась, наши снаряды уже рвались на склонах холмов, а дымовую завесу ветер уже оттащил на середину футбольного поля. Мы вошли в правый разворот прямо над двумя нашими "коробочками", и, прежде чем дорога ушла нам за спину, я успел увидеть, что обе БМП, свернув с дороги, уже мчатся по футбольному полю навстречу редеющей стене дыма и впереди идущая забирает чуть влево от тех двух холмов, где еще вспухали взрывы наших ракет.

- "Броня", у меня еще один залп остался, - сказал командир. - Могу повторить...

- Сейчас, "Воздух", - быстро и прерывисто сказала "Броня", - я под дымок с фланга зайду, а вы уже вдогонку бейте, когда с холмов побегут...

Мы развернулись и вышли на боевой. Дымовую завесу ветер уже подтащил к дороге, она посерела и разлохматилась. На поле боя картинка тоже изменилась. Одна БМП уже поднялась на пологий холм и молотила из пушки и спаренного с ней пулемета по двум холмам перед ней. А вот вторая все еще была на футбольном поле - она продолжала двигаться на большой скорости в сторону холмов, и сзади, из десантного отсека, выбивались языки пламени и тянулся черный шлейф, и можно было подумать, что это какая-то новая секретная машина с ракетным двигателем. Я знал, что там, в дверях десантного отсека, находятся баки с топливом и сейчас они должны рвануть. Не успел я подумать: "Что там внутри, где люди?" - как из открытого люка машины показалась голова в шлемофоне, потом руки с автоматом, потом вверх, как вытолкнутый пружиной, взлетел человек в серо-зеленом комбинезоне и в одно касание ноги о броню продолжил полет уже к земле, коснувшись которой, перекатился клубком, дал с колена длинную очередь в сторону холмов и побежал. Он бежал в сторону первой машины, а с духовских позиций к нему тянулись две дымные нити, и было видно, что одна - недолет, другая - перелет. Человек упал, перекатившись через голову, два взрыва - до и после - взметнули землю почти одновременно - и человек, вскочив, снова побежал, то и дело высоко подпрыгивая.

- Воин херов, - пробормотал командир, - сейчас они его накроют... - и уже мне: - Отсекай их, чего смотришь!


И тут я наконец увидел их. Несколько человек быстрыми скачками, полубоком лавируя между еще дымящихся воронок от нашего залпа, спускались с холма по направлению к горящей машине и уже были в мертвой зоне для бээмпэшки, стреляющей по каменным брустверам на вершинах соседних с ней холмов. Они прикрывались от ее очередей склоном холма, а горящая машина заслоняла их от огня спешенных на правой обочине бойцов - я видел боковым зрением дульные вспышки за бетонкой. До бегущего человека им оставалось чуть больше ста метров - один из преследователей, остановившись, опустился на одно колено и поднял к плечу трубу с наконечником. Я успел подумать, что перед ним есть три цели: "коробочка" на холме, бегущий к ней человек и уже пикирующий вертолет - эта мысль была мгновенной, но все равно медленнее, чем уже достигшая моих пальцев на гашетках команда: "Огонь!". Все вообще замедлилось вдруг - я видел, как плавно летят мои пули в сторону спускающихся с холма духов, теряясь где-то на подлете, и я не мог понять, как скорректировать свою стрельбу, где фонтанчики, которых, скорее всего, не видно на уже травянистом северном скате, я видел, как плавными длинными прыжками летела прямо на духов горящая машина, видел, как вставший на колено взмахнул трубой гранатомета и упал на бок, скользя ногами по траве, будто бежал лежа; и тут же с направляющих наших ракетных блоков сошли нурсы, вертолет споткнулся, но не ушел в вираж с выходом с боевого, а продолжал резкое снижение прямо к упавшему человеку в комбинезоне. Беря ручку на себя, командир осаживал машину, она снижалась, задирая нос, ветер винта трепал комбинезон на спине лежащего, я продолжал стрелять в наши разрывы на склоне холма, где только что бежали духи, давя на ручки пулемета уже всем телом - инерция стремилась опустить ствол - и правак, высунувшись в блистер по пояс, стрелял туда же из автомата, а голос командира в наушниках кричал мне, чтобы я вышел в грузовую кабину и открыл дверь этому идиоту, пока нам в лобешник не закатали...

Мне казалось, что я очень долго выбираюсь из-за пулемета, путаясь коленями и остальными частями ног в переплетении труб его станины, потом, разворачиваясь на своем сиденье между левой и правой приборными досками - а наши ракеты все рвали с треском холм - и уползая от пулемета на коленях по сиденью, я думал, что сейчас можно получить собственный осколок прямо в подставленный ему зад, и я то ли икал, то ли хихикал, когда выпал из пилотской в грузовую, как раз в тот момент, когда основные колеса шасси коснулись земли, пол был покат, и, чтобы не укатиться на створки, я ухватился за откидное сиденье у двери, потом дотянулся до дверной ручки и рванул. Дверь открылась, когда земли коснулось переднее колесо, и вертолет присел на амортстойках, и передняя продолжала обжатие под давлением переносимого на нее веса машины, и тут же, с разбегу, грудью на металлический пол, в длинном прыжке с автоматом в вытянутых руках влетел человек в комбинезоне, и, схватив его за капюшон, я помог ему втянуться, и когда закрывал дверь, вертолет уже оторвал от земли задние колеса, вставая на переднем, почти роя винтом землю перед собой, повернулся на одной точке и пошел, пошел вверх, все еще носом книзу, постепенно выправляясь...

Человек лежал на полу лицом вниз и хрипло повторял:

- Охренеть!.. Охренеть - не встать...

- Не ранен? - потряс я его за плечо и, увидев, что он отрицательно помотал головой, перешагнул, и вошел в кабину.

Мы летели непонятно где - ни тех скал, ни той дороги - только степь с шариками верблюжьей колючки. Но пока я садился за пулемет и подключал к шлемофону фишку переговорного устройства, слева в поле зрения начал вплывать задымленный перевал.

- Ну что? - спросил командир. - Как там наш герой, надеюсь, по-прежнему с одной дырой? Я видел в зеркало, как он в дверь впорхнул, - и командир засмеялся. - Пока вы там копошились, "крокодилы", наконец, подошли, попросили нас удалиться, не мешать их боевой работе. С Галамеха бронегруппа прискакала, так что на сегодня наша война окончена, мы свободны. Сейчас только раненых заберем...

Мы медленно заходили на посадку к заставе перед перевалом. Там, рядом с выносным постом, нас уже ждали два бронетранспортера. Возле них суетились солдаты, один выбежал на дорогу и махал ладонью вниз, показывая нам, что садиться нужно здесь.

Погрузку раненых я помню плохо. Когда открыл дверь и выставил стремянку, по ней первым сбежал наш пассажир - он сразу начал помогать грузить раненых. Я сошел за ним, но меня тут же повело, как будто это был не бетон дороги, а палуба корабля в шторм. Я даже не смог устоять - упал, ударившись коленом. Поднялся и стоял, держась за трубу подвески ракетных блоков, и меня все еще качало. Мимо меня в грузовую кабину заносили и заводили раненых, на которых я почему-то не смотрел, глядя на дым за поворотом, где мы еще несколько минут назад кувыркались так, что мой вестибулярный аппарат до сих пор не мог привыкнуть к твердой земле. Запомнились только двое, шедшие на своих ногах: один нес перед собой согнутую в локте, обмотанную набрякшим кровью бинтом культю, другой был по пояс гол, на красном лице не было ни ресниц, ни бровей, грудь и плечи были в лохмотьях кожи, и пузыри продолжали вздуваться и лопаться. Ко мне подошел человек в "эксперименталке", пропитанной кровью на животе и на коленях, кисти рук тоже были в крови, как будто он где-то побродил на четвереньках по глубокой луже этой крови. На боку у него висела сумка с красным крестом.

- Я доктор колонны, - сказал он мне, - я лечу с ранеными, нет ли у вас промедола, мой весь вышел...

Я кивнул, отцепился от трубы, сделал шаг - равновесие возвращалось.

- Всех погрузили? - спросил я сипло и прокашлялся. - Промедол сейчас дам, он в аптечке в кабине. Можем взлетать?

- Да, - сказал доктор, - все трехсотые на бортах, двухсотых потом заберем, им уже не к спеху.

Подняв перед собой окровавленные руки и как бы показывая их мне, он попросил у меня ветошь, смоченную в керосине. Не поднимаясь в вертолет, я вынул из мешка под огнетушителем у двери кусок чистой портяночной ткани, которую использовал для протирки лобового остекления, залез под подвесной бак, повернул вентилек сливного крана, смочил тряпку, выбрался, подал доктору. Старший лейтенант медслужбы был спокоен, он мыл руки, как хирург после рядовой операции, и розовый керосин стекал на бетон. Я достал еще одну чистую тряпку, подал ему, чтобы он вытер прокеросиненные руки насухо. Он поблагодарил кивком.

На ведомом уже убрали стремянку и захлопнули дверь, и от него по дороге быстрым шагом к нам приближался наш пассажир в сетчатом комбинезоне и махал нам рукой, чтобы мы не улетали. Подойдя, сказал:

- Извините, мужики, свой автомат на борту оставил, - заглянул в грузовую, достал из-под сиденья автомат, закинул его за спину, подал мне руку: - Спасибо, что подобрали, а то бы точно к богу в гости сегодня попал.

Он улыбнулся чумазой улыбкой, и я увидел железную фиксу на левом верхнем резце.

Тут на обочине остановилась БМП с рисунком волка на броне. С нее спрыгнул человек в таком же комбезе, что и мой собеседник, и подбежал к нам, чуть пригибаясь, как делает почти вся пехота, приближаясь к вертолету с вращающимся винтом. Он хлопнул по плечу своего двойника - у обоих были русые короткостриженые волосы и закопченные лица, - а когда тот обернулся, обнял его и прокричал:

- Не знал, что ты так быстро бегаешь!

Судя по голосу, это был человек с позывным "Броня". Еще улыбаясь, он отпустил своего товарища и повернулся ко мне:

- А вам что, нурсов жалко? - крикнул он. - Если бы сразу всеми долбанули по верхушкам, то мы бы машину не потеряли...

Это было неожиданно. Меня бросило в жар оттого, что я уже протянул ему руку, думая, что и он скажет нам "спасибо", но моя рука повисла, и я выглядел идиотом, - к тому же он еще и посмотрел на мою руку с презрительным недоумением, и это меня взбесило, но я не знал, что ответить сейчас по существу. Я сказал первое, что всегда приходит в таких случаях мужчине на язык.

- Да пошел ты на..., пехота!

- Что?! - прищурившись, он шагнул ко мне одной левой ногой, оставляя правую чуть сзади, и по его стойке я понял, что сейчас он ударит меня правой в челюсть. Но я продолжал стоять, не двигаясь, мне почему-то казалось, что я успею среагировать, уйти нырком влево, - время опять замедлилось, как там, у холмов.

- А ну, петухи! - сказал доктор, вставая между нами и толкая своим окровавленным животом моего оппонента. - У меня там четыре тяжелых, а они тут бои собрались устраивать, вам войны мало было?

- Кончай, Тихий, - сказал Вася с Диларама - когда он вытер свое лицо рукавом комбеза, я окончательно удостоверился в том, что это был он. - Ребята славно поохотились...

- Ладно, - сказал Тихий, отступая. - Но я тебя запомнил, Червонец, - и он, глядя на меня исподлобья, показал пальцем на номер моего вертолета.

Я ничего не ответил, на меня вдруг накатила апатия, хотелось забраться в кабину, сесть за пулемет, лететь домой и курить - и я подтолкнул доктора к двери: из блистера нам махал командир. Двое, не оглядываясь, пошли к БМП с волком.

Когда летели назад, я, сидя за пулеметом, хотел закурить, но оказалось, что пачка "Явы" в нагрудном кармане моего комбинезона промокла насквозь. Мокрой была куртка, мокрым был верх штанов, даже карманы, мокрыми были носки в лётных сандалиях. Я попросил сигарету у правого, и он достал пачку из своего портфеля. В кабину заглянул доктор, я бросил ему аптечку с промедолом. Потом мы с праваком закурили.

- В такие минуты всегда жалею, что некурящий, - сказал командир. - Выпить охота, да за рулем нельзя...

Я курил, и мне казалось, что где-то внутри все начинает болеть, словно там все удалили, а сейчас укол новокаина перестал действовать. Боль распирала, вызывала тошноту, ее не заглушали глубокие затяжки сигаретным дымом, и я понимал, что утолить эту странную боль сейчас я мог бы только нажав на гашетки своего пулемета. Стрелять, стрелять, лить одну длинную очередь, и боль будет стихать, боль пройдет. Но стрелять было некуда - мы уже садились в расположение фарахрудского отряда на дозаправку.


## Кино


Холодало. Тихий поднял воротник куртки, дунул в "беломорину", прикурил, глубоко затянулся. На фоне заката папиросный дым был особенно густ и сед.

- Тридцать лет прошло, и три года, а память будто спиртом протерли - видно все до мелочей, - сказал он, глядя вдаль на голый весенний лес.

- А что, ты тогда и в самом деле хотел мне в морду дать? - спросил я.

- Конечно хотел, - усмехнулся Тихий. - Как сказал Вася, успокаивая меня: "Кому же не хочется дать в эту наглую рыжую морду". Правда, бить я не собирался. Так, пугнуть решил, чтобы ты сыканул, отшатнулся. Но ты, видимо, был в прострации после боя, даже не моргнул...

Солнце уже село. Ветер усилился, гнал с севера темные тучи. Леденел в стаканах самогон, леденели пальцы.

- Пошли в дом, - сказал Тихий, поднимаясь. - Печку затопим, мясо будем жарить, интересное кино тебе покажу...

Мы вошли с балкона в большую мансарду, спустились по деревянной лестнице. Первый этаж был почти одним залом - его единство изящными вторжениями нарушала двухпролетная деревянная лестница на второй этаж, выступ печи, покрытый изразцовой плиткой, и по центру - несущая стена, но в виде двойной арки. Два дивана, мохнатый палас, несколько картин на стенах - присмотревшись, я узнал пейзажи, открывающиеся с утеса, - написанные весьма импрессионистически, я бы назвал их этюдами; обстановка была в духе минимализма, но ее аскетизм смягчал полумрак, подсвеченный печным пламенем, особенно, когда хозяин открывал дверцу, чтобы пошерудить кочергой, и волна смолистого жара растекалась по прохладе выстуженной с утра комнаты.

- Печка, конечно, для души, - сказал Тихий, выкладывая на решетку куски мяса. - Дом отапливается газовым котлом, котельная в банном пристрое. А сейчас, пока мясо жарится, пойдем, поставлю тебе кино, посмотришь...

- Один? - спросил я.

- Да. Я его наизусть знаю. Лет десять назад мой сослуживец генералом стал, сейчас, правда, в отставке уже, но тогда я, ни на что не надеясь, ему написал, спросил, и он быстро из архива ГРУ добыл копию пленки. Я ее тогда и посмотрел, а оцифровал только перед твоим приездом, возьмешь себе флэшку. Копию эту у договорных духов купили через полгода после той заварушки. Плохая фильма, посмотришь - сам поймешь.

Он усадил меня на диван перед большим плазменным экраном, поставил на столик у дивана тарелочку с хлебом и салом, стакан с ракией, стакан с томатным соком, ткнул пультом в сторону экрана и со словами "Приятного просмотра!" ушел к своей печи. Экран засветился, и на нем долго ничего не было, кроме света. Я ждал. Сильно захотелось курить, и я грыз заусенцы, чувствуя, как ускоряется мое сердце. Передо мной было окно в прошлое, и сейчас я увижу тот, случившийся больше тридцати лет назад, бой - но не моими глазами. Те из наших, кто лежал тогда в сухом русле под огнем и видел духов, подходивших к дороге, говорили потом, что среди них был то ли негр, то ли китаец, короче, иностранный инструктор, снимавший расстрел колонны на камеру, чтобы показывать в лагерях моджахедов как учебный материал. Сколько лет потом я думал, что где-то есть эта пленка, и на ней запечатлена и моя шайтан-арба, мечущая с неба огненные стрелы, и бешеная молотилка Тихого, молотящая позицию духов своим огненным цепом калибра 30 мм, - и жив ли сейчас тот негр, уже преклонных годов, и смотрит ли он сам свое кино, мусоля во рту огрызок гаванской сигары и запивая ее горечь их дурацким джин-тоником...

Я взял стакан и сделал обжигающий глоток. И на голубом сиянии экрана возникла арабская вязь. Строки сменяли друг друга под восточную музыку, потом некоторое время стояла картинка с видом на черную Каабу, а когда она исчезла, появилась пустыня. Там, на экране, было раннее утро: шарики верблюжьей колючки отбрасывали длинные тени, небо было нежно-голубым, даже зеленым, а островерхая горная гряда в правом углу экрана розовела под первыми лучами солнца.

- Это они с вида на Мекку начали, - сказал Тихий от печи. - Узнаёшь сестрицу Марго?

Я пока ничего не узнавал, но кивнул. Тут же камера поехала по кругу вправо, в кадре промелькнули дальние горы, потом пустыню закрыли ближние скалы, и, наконец, выплыла Дорога. Камера проехала по ее прямому участку слева направо - по ту сторону бетонного полотна тянулось сухое русло, усыпанное катышками верблюжьей колючки, - остановилась и наехала на скальные ворота, поднялась к перевалу и остановилась у мостика через сухое русло. Я уже все узнал: и прямой участок, где жгли колонну, вернее, скоро будут жечь, потому что здесь пока что было прошлое прошлого, узнал те ворота, из которых мы выскочили - выскочим! - сюда, и, наконец, тот мостик за поворотом, перед которым наша пара села, чтобы забрать раненых. Съемка велась с высокой точки, скорее всего, с одной из придорожных скал, и отсюда хорошо был виден почти весь театр предстоящих военных действий. Почти - потому что нагромождение скал все же закрывало вид на те холмы, по которым мы выпустили свои крайние нурсы, что и стало причиной нашей с Тихим ссоры.

- Да-да, - сказал сзади Тихий. - То самое местечко... А теперь смотри внимательно...

Экран сморгнул, и кадр переменился. Камера смотрела в левую сторону, правда, уже не с вершины, а из какой-то расселины - по обе стороны кадра шторами расходились каменистые склоны, а между ними был клин неба с кусочком дороги в самом низу. И там, в небе, плавали две темные точки. Глухой голос за кадром что-то сказал, другой голос ему ответил, камера снова наехала, я услышал, что к ровному гудению ее моторчика добавился посторонний звук, он быстро превратился в рокот, а точки выросли в два вертолета. Я привстал с дивана и нагнулся к экрану, чтобы рассмотреть поближе, попробовать увидеть самого себя за пулеметом, но увеличение размывало изображение, стекла бликовали, да и крупный план длился мгновения, потом вертолеты ушли за правый склон, камера метнулась, в кадре все смазалось, заскрежетали камни под ногами бегущего, снова возникло небо с куском дороги и две уже уходящие к перевалу точки.

- Ты понял, что они вас пропустили? - сказал Тихий. - А ведь могли завалить два вертолета с целым комдивом! Да и без комдива был бы нехилый улов. Вон, смотри...

В кадре появился бородатый, с орлиным носом дух в бежевой "пуштунке", провожающий вертолеты вскинутым к плечу реактивным гранатометом. Он сделал губами "пух!", подкинул трубу РПГ вверх, имитируя пуск гранаты, и, оскалив белые зубы, повернул лицо к оператору. За кадром засмеялись, камера затряслась.

- Заметь, - сказал Тихий, и я услышал, как он чиркнул спичкой прикуривая и выпустил дым после первой затяжки, - они прямо показывают кому-то, что вы им не нужны. Пока не нужны. Если вас сейчас завалить, спугнут колонну, которую им велено забить... Вот, кстати, и она. Отсюда детям до шестнадцати смотреть запрещается...

Камера опять сморгнула, и я увидел, как с перевала сползает колонна, ведомая танком, - вот он прошел мостик, скрылся за горушкой, а в ворота уже выскочила боевая разведывательно-дозорная машина - весьма легкий, подумал я, головной дозор. Кадр снова сменился, и машины уже мчались по прямому участку, растянувшись через все поле зрения. Танк уже ушел за левый край. Камера наехала на БМП, идущую за шаландой из двух цистерн, голос за кадром пробормотал: "Аллах акбар!" - и тут же БМП подпрыгнула, вскидывая корму, под кормой вспух огненный шар, камеру тряхнуло, оранжевый шар лопнул с хлопком, машину развернуло в воздухе, ее сорванная башня, кувыркаясь зеленым ковшиком, уже падала с неба куда-то за дорогу, а машина падала боком, одной гусеницей в черную воронку дыма, скрылась в ней, снова что-то грохнуло - и началось.

- Фугас в центре колонны, - сказал Тихий. - И шквал огня по всей длине со всех огневых точек...

В кадре все трещало и хлопало, цистерны рвались со стоном лопавшихся басовых струн, тут же над машинами поднимались оранжево-черные грибы, потом пламя охватывало всю машину, включая колеса, стекало на дорогу. Целые еще машины, пытаясь объехать горящие со стороны сухого русла, натыкались на установленные там мины - иногда камера наезжала на кабину такой машины: оттуда вываливался водитель, зажимая руками голову, падал на бетон, уползал за колеса.

- Видишь, нет ответного огня со стороны боевого сопровождения? - сказал Тихий. - Одновременно били из ДШК по триплексам, из гранатометов в боковые проекции, ослепляя водителей и наводчиков, пробивая броню. Сразу и зенитку подавили, если всмотреться, в правом углу ее молотят из ДШК, правда, зенитчики успели под огнем один короб отстрелять, пулеметное гнездо искрошили, но перезарядить не успели... Потом смотрел, там дуршлаг. А вот глупый ход сопровождения - нет, чтобы на обратную сторону съехать, за машинами спрятаться и оттуда долбить...

Откуда-то с хвоста колонны с обочины сполз БТР и, прыгая на ухабах, поехал по диагонали к скалам, прямо на камеру. Его крупнокалиберный пулемет разбрызгивал трассы, видимо, водитель и наводчик поняли, что толку от такой стрельбы нет, бронемашина остановилась и начала бить длинными очередями спаренных пулеметов, медленно поворачивая башню и педантично кроша скалы и насыпь у их подножий, за которой оборудовали свои огневые точки духи. Камера была выше и сейчас показывала сверху, как из ближней к ней отрытой щели встал гранатометчик и, едва вскинув гранатомет, сразу выстрелил. Взвихрился дым реактивной струи, закрыл видимость, а когда рассеялся, БТР уже медленно уезжал к дороге, припадая на левую сторону и клюя носом, - у него не было двух передних колес с левой стороны. С соседней точки вылетела еще одна граната, ударила в корму, в двигатель, корма лопнула, выбросив огонь и белый сначала дым, машина замерла, открылся люк, из него выбрались двое, скатились на землю, побежали к дороге, пригибаясь, стараясь держаться в тени своей подбитой машины.

- Обрати внимание, - сказал Тихий, - их не стараются добить.

И в самом деле, мотострелки добежали до дороги и скрылись за одной из горящих машин.

- А сейчас танк опомнится и вернется, - сказал Тихий. - Он поумнее, чем этот бэтэр, по сухому руслу пойдет, но у них грамотная засада в том кишлачке у дороги, прямо на крыше дома. Сосредоточенный огонь из безоткатки и двух гранатометов...

И, в самом деле, с левого края в кадр, обгоняя поднятые гусеницами и несомые попутным ветром клубы пыли, ворвался танк. Он летел по сухому руслу, и ствол его уже смотрел почти прямо в камеру - камера даже опустилась ниже: оператор явно занял горизонтальное положение. И танк выстрелил: из ствола вырвалось пламя, воздух лопнул, земля дрогнула, будто из ее недр исполин, поднатужась, выдернул исполинскую пробку, тут же бахнуло, и камера закачалась, но не повернулась, хотя, судя по замутившемуся воздуху с правого края кадра, снаряд ударил в скалы справа от укрытия оператора. Камера продолжала снимать танк - он уже остановился и опускал ствол, чтобы ударить ниже. Но не успел: с левого края в чуть наискосок сверху вниз влетели, перекрестившись, несколько белых стрел, башня танка покрылась вспышками, полыхнула моторная часть, и через секунду бахнуло так, словно по танку все тот же исполин грохнул исполинским молотом. Многотонная башня сорвалась, и огромной чугунной сковородой улетела к ближним холмам, а безбашенная коробка, подпрыгнув от удара, опустилась боком; когда громада вонзилась в землю, камера снова задрожала, и земля загудела, как глухой колокол, - и так и осталась стоять на одной гусенице, разорванным днищем к зрителю.

- Боезапас сдетонировал, - сказал Тихий. - Даже пострелять как следует не успели... Не устал еще на это побоище смотреть? Ничего, скоро конец, теперь смотри с удовольствием...

Здесь камера подняла свой глаз к небу, зашарила по дыму и скоро захватила цель - стрекочущий вдалеке вертолет. Его стрекотание было видно, но не слышно: за кадром все трещало и бабахало, отражаясь от гор, возвращаясь и вмешиваясь уже в новые звуки дорожного боя. Вертолет выскочил из дыма довольно далеко и продолжал удаляться куда-то в сторону предгорья. Потом, словно опомнившись, вошел в разворот. Я опять привстал, сердце мое билось, я вдруг понял, что сидящий сейчас там, за пулеметом, намного спокойнее меня, смотрящего с этой стороны из далекого будущего, а на самом деле не из будущего, а прямо в тот же момент, только из какого-то другого измерения, из какой-то потусторонности, сам будучи какой-то копией, отпечатком, проекцией на другом листе времени, и мое преимущество только в том, что я знаю о существовании того, первого, кто сейчас сидит в кабине разворачивающегося к нам вертолета, а тот не знает обо мне ничего, он даже представить не может, что между нами пропасть в тридцать три года и я смотрю на него с того берега глазами духа...

Вертолет наконец развернулся - а его стрелку там показалось, что разворот был почти на месте, без тангажа и крена, одним рысканьем, - и замер. Я понял, что он уже пикирует на нас, а, значит, стрелок уже нажал на гашетки своего пулемета. По-прежнему звуки с неба заглушал грохот земли. Я уже давно стрелял, но сюда мои пули не долетали. Камера даже опустила свой взгляд вниз, на левый фланг духовских позиций, и я увидел там, за насыпью, как два духа поворачивают пулемет на станке, задирая его ствол к небу. В этот момент над их головами два раза щелкнуло о скалу, невидимая струна пропела "пиу", и пулеметчики присели, оглядываясь. Оператор, видимо, тоже присел в своем укрытии: камера запрокинула голову, слепо посмотрела в небо.

- С ума сойти, - сказал я, приближая лицо вплотную к экрану, чувствуя его тепло, словно его грел с той стороны жар того боя. - Все-таки я их пуганул малость! А то все переживал...

- Вполне приличный результат для таких условий, - улыбнулся сзади Тихий.

Камера, очнувшись, повернула голову и посмотрела на правый фланг - там другой ДШК уже посылал свои очереди вверх.

- Врешь, не возьмешь! - бормотал я. - Давай, командир, жми!

Но момента пуска ракет камера не сняла. За кадром кто-то крикнул, на экране метнулись дымные горы, небо, потом весь кадр закрыла каменная кладка, и тут же камни заходили ходуном и раздалось трескучее рычание "ррррр-рах-ах-ах!", потом еще и еще, и в кадре взвихрилось что-то - то ли дым, то ли пыль. Еще какое-то время все было неподвижно, потом экран погас.

- Конец фильма, - сказал, подходя, Тихий. - Тут вы хорошо положили, ничего не могу сказать. Скорее всего, и оператору конец. Я обратил внимание, что он еще до нурсов перестал снимать, - либо его кто-то из колонны успокоил, либо твоя шальная пуля...

- Жаль, - сказал я, возвращаясь на диван. - Жаль, если это я не дал кино доснять. Пуска по нам не увижу. А вторая серия, когда вы с ними бодались, тоже интересная была бы...

- Ну, мы с ними столкнулись далеко от места съемки, - сказал Тихий. - Туда группа вышла конкретно нас встретить, ну, не именно нас, а вообще помощь с Каравангаха. На левом фланге у них тоже засада была - на случай прихода подмоги со стороны Галамеха - в кишлачке у дороги затихарились. Оттуда по танку и лупанули... А нас они задержали, чтобы те, кто колонну долбил, ушли. Так что, когда "крокодилы" прилетели, а потом и две роты с Фараха прикатили, у банды в скалах только хвост оставался из тех, кто отход прикрывал, - его и прищемили со всей набежавшей и налетевшей силой.. Потом в рапортах эти несколько духов были умножены до сотни, так что орденов на всех рапортовавших хватило...

Я взял со столика стакан, сделал большой глоток ракии, запил томатным соком, подошел к печи. Там уже подоспело мясо на решетке под вытяжкой. Но его красиво запеченные жаром углей куски сейчас не действовали на мои центры голода или удовольствия. Я взял с металлического разделочного стола полупустую пачку "Беломора", вытряхнул папиросу, сказал:

- Я не курил пятнадцать лет. С тех пор, как зрение мое забастовало. Думал остановить атрофию, замедлить. Не курил и дальше не буду. А сейчас, после просмотра, есть такая необходимость...

Тихий молчал. Я прикурил и затянулся. Присев на корточки, выпустил голубую струю в красный зев печи. Голова закружилась мягко и сильно, как в пятом классе, весной, после первой затяжки украденной у отца "Лайкой", так же закололи кончики пальцев тысячи иголочек. Я почему-то думал, что сейчас возникнет то же самое ощущение, как тогда, за пулеметом, когда тело не могло успокоиться, оно хотело стрелять, лететь, пикировать, чтобы хоть каким-то внешним действием заглушить бурю, царящую в моих нейронных и нервных сетях, - но сейчас расслабление пришло сразу, после первой затяжки. Тогда расслабиться удалось только вечером, в кубрике у командира, когда к нам заявились гости...


## 3. Дух этиловый


...После дозаправки на фарахрудской "точке" и посадки возле госпиталя, где ждали три "буханки" с красными крестами, которые увезли раненых и доктора, мы наконец добрались до своей стоянки, когда выключились, я увидел, что топлива нам бы хватило и без фарахрудской доливки. Это означало, что мы крутились в районе боя не более пятнадцати минут. Сказал об этом командиру.

- Нормально, - засмеялся он. - Как доказал Эйнштейн, если человека посадить голой задницей на раскаленную плиту, мгновение покажется вечностью.

Мы обошли вертолет, осмотрели его на предмет пулевых отверстий, ничего не нашли, если не считать свежей царапины на лопасти хвостового винта. Я предположил, что такую царапину мог оставить осколок боевой части гнавшейся за нами ракеты после ее самоликвидации.

- Хрен его знает, - задумчиво сказал командир, покачивая лопасть и разглядывая царапину, - может, и камушек при взлете-посадке чиркнул...

Летчики ушли докладывать начальству о проделанной боевой работе, я остался с машиной. Скоро появились наземники: кто проверял радиостанции, кто снимал оранжевый "черный ящик" с записью параметров протекшего полета, кто, подкатив на тележке ящики с нурсами, заряжал опустевшие блоки. Ко мне подошел техник звена, сказал:

- Смотрю, вы хорошо поработали, а ни одной дырки... - он сам заполнил журнал подготовки, расписался, отдал мне и, уходя, добавил: - Пол помыть не забудь, скоро завоняет, "кожедубы" будут жаловаться. Сейчас водовозку пришлю...

Приехал "ЗиЛ-130" с цистерной, водила сунул гофрированный рукав в бочку возле моего контейнера, наполнил ее холодной водой. Пока он наполнял, я смотрел на цистерну, представляя, как ее пробивает граната, думал, успевает она взорваться при контакте с металлом или влетает внутрь и взрывается там, - интересно посмотреть, как выглядит взрыв цистерны с водой...

И правда, кровь на полу грузовой кабины уже начала тухнуть. Морщась, - запах проникал даже через мокрую тряпку, которой я обмотал нос и рот, - я тер щеткой вафельно-рельефный металл пола. Несмотря на применение технической соды, холодная вода плохо отмывала бурые пятна запекшейся крови. Пока мыл, в кабине начали появляться мухи; думая, что так вкусно пахну я, садились на мою голую спину, шею, ползали по лицу, и я отмахивался и бил их сырой розовой ветошью, размазывая по круглым бокам дополнительных топливных баков.

Пока я мыл, прилетело звено "двадцчетверок" и пара "восьмерок". Когда выключились все движки и замерли все лопасти, экипажи начали вываливаться из кабин, шумно обсуждая, как здорово они "покаруселили".

- ...Я выскакиваю из-за скалы, а он остановился, на меня свою пукалку направил, ну я из пушки как жахну!.. - возбужденно говорил один.

- А у меня, как назло, пушку заклинило, нурсами на такой дистанции работать - себя своими осколками посечь, ну я просто по кругу пошел, дал бортачу из пулемета с двери пострелять, - вторил другой, - потом ушел подальше, развернулся и уже залпом!..

Посчитав помывку законченной, я вылил остатки чистой воды из ведра на пол, закрыл и опечатал дверь. Из щели между грузовой кабиной и задними створками еще текло, ребристое железо стоянки под вертолетом было мокрым. На левом подвесном баке я написал мелом информацию для водилы топливозаправщика, если он приедет без меня: "Заправить по полной без одного дополнительного", - и пошел в столовую. Мы и в самом деле успели к обеду.

После обеда я спал до вечера, проснувшись, сходил на вечернее построение, где всех участников сегодняшней заварушки похвалили и поздравили с благополучным возвращением. Комэска предложил всем командирам участвовавших экипажей написать и сдать начштаба представления на ордена членам своих экипажей.

- Ну, эти ордена мы до конца войны вряд ли получим, - повернулся к нам с праваком командир, - а вот сто грамм наркомовских выдам вам сегодня. После построения оба экипажа - ко мне в кубрик! Будут и гости...

- Девочки? - оживился правый.

- Точно не знаю, не проверял, - сказал командир. - Больше похожи на мальчиков, и они требуют продолжения банкета...

Когда оба экипажа после построения собрались в командирском кубрике, там уже был накрыт стол. Стояла кастрюля, полная макарон с тушенкой, вокруг расположились открытые консервные банки с сыром, маслом, шпротами, а в центре стола на столовском подносе дымилась гора жареных козьих ребрышек.

- Наши аллигаторы сегодня, возвращаясь с войны, подстрелили пару джейранов, - сказал командир. - Вот дань принесли. Спасибо, говорят, вам за вызов на помощь, за доброту, а то могли сами всех победить и товарищам не дать орденок-другой заработать. Боезапас у них, как видите, остался, и на коз хватило еще...

- А пить что будем? - спросил ведомый, недоуменно глядя на стол без спиртного.

- А пить, - сказал командир, - мы сегодня будем не их поганую кишмишовку, не нашу брагу и даже не сцеженную у "свистков" массандру. Сегодня нам презентуют благороднейший из напитков. Ребята, выноси!

Занавеска из парашюта осветительной бомбы, отделявшая кухонный угол от комнаты, колыхнулась, и появились двое с четырьмя поллитровками - по бутылке в каждой руке. Они были уже не в сетчатых комбезах, а в новой, еще не застиранной горчичной "мабуте".

- Это называется - драку заказывали? - сказал я насмешливо, глядя на всякий случай только на улыбающегося Васю.

- Минуточку, - сказал Тихий, ставя бутылки на стол. - Теперь разрешите представиться - Тихий...

- А я, соответственно, Громкий, - засмеялся Вася. - Но зовите меня просто Вася. Я своего имени не боюсь услышать...

Знакомились, пожимая руки. Дойдя до меня, Тихий сказал:

- Извини, вспылил, был неправ, прошу дать возможность загладить, искупить...

- Это ему боевая моча в голову ударила, - сказал Вася. - Однажды он так же целого генерала послал. Хорошо, был в рваном комбезе и, как обычно, чумаз, так что тот потом его среди построенного личного состава не опознал, но командиру туркменскую дыню вставил, а как же! Я, говорит, не потерплю, чтобы меня, генерала, чумазые лейтенанты попрекали за эту, как ее - фурустрацию подчиненных вследствие непрофессионального командования! На меня наехал: "Это ты, - говорит, - сказал! А ну повтори, я тебя по голосу узнаю!" Я отвечаю по всей форме: "Никак нет, тащ генерал, повторить не могу, деревенский я и словов таких не знаю! Просрация - знаю, а вот фрусрация - никак нет!" Кажись, поверил...

Мы ржали, рассаживаясь вокруг стола.

Тихий улыбался, откупоривая бутылки и разливая прозрачную жидкость по сдвинутым кружкам.

- Спирт? - понюхав воздух, спросил правак.

- Чистейший, - кивнул Тихий. - Только что из госпиталя - наших проведали, ну и разжились по своим каналам. Спиритус на латыни - дух, значит, по совпадению, это (он встряхнул бутылку) есть дух этиловый питьевой. Никого не призываю изображать суровых мужчин - вот вода, а вот "Си-си", - он вынул из большой синей сумки "Монтана" упаковку голландской апельсиновой газировки, резанул ножом полиэтилен, выставил баночки на стол. - Пузырьки, как мне сообщили госпитальные специалисты, усиливают всасывание алкоголя в кровь, поэтому выходит приличная экономия спирта.

- Ничего, - сказал командир, нюхая содержимое кружки, - если не хватит, у нас есть чем догнаться. Ну что, предлагаю выпить за взаимовыручку и взаимодействие видов и родов, что мы сегодня и продемонстрировали!

Все кивнули и, сдвинув с лязгом кружки, выпили. Откупорив баночку "Си-си", я залил сухой огонь спирта глотком холодной газировки.

- Кстати, о взаимодействии, - сказал командир, обгрызая ребрышко джейрана. - Как это вы умудрились с нами на связь выйти? Честно, сколько в таких заварушках бывал - еще по первому Афгану - связи с землей нет никогда. Вроде и станции у вас есть, но, видимо, представления об их предназначении у нас разные. Шутка!

- Учимся помаленьку, - сказал Тихий, - у меня в группе радист из бывших курсантов - ваш несостоявшийся коллега: выгнали из летного училища, у нас срочную дослуживает. Так он сразу врубился, достал у авианаводчиков их радиостанцию, таблицу частот, и теперь мы с воздухом без проблем вяжемся.

- Есть повод по второй, - сказал командир, разливая спирт по кружкам. - За правильно выбранную, настроенную и ухоженную матчасть! Без нее мы просто славы-пети-васи, а с ней - грозные бойцы первоапрельской революции!

- И снова о связи, - сказал Тихий. - Оказалось, у колонны не было радиостанции дальней связи. С Кандагара они шли с колонной пустых бомбовозов, у тех станция была. Но в районе пустынного батальона бомбовозам поступил приказ остановиться, подождать группу бронетранспортеров, которые гнали менять на новые в Туругунди. Кажется, могли и наши подождать, но у них комбат всегда такой наскипидаренный, вот они и рванули. Самое интересное, это мне сейчас раненые в госпитале рассказали, что, когда стояли у Гиришка, по всей длине колонны пацан на велосипеде проехал, останавливался, с водилами говорил, спрашивал, не продадут ли керосин, а те ему - слились уже, пустые идем. Короче, все разузнал, пересчитал машины, броню и укатил вперед...

- Разведчик, - сказал командир.

- Он самый, - кивнул Тихий. - Да и водилы это знали, потому и говорили ему, что колонна порожняя, - в самом деле, зачем духам пустую колонну жечь, рискуя при этом, все-таки там боевое охранение идет. Еще интереснее то, что сегодня, когда уже все успокоилось, мы духовские окопы посмотрели. Они их прямо под скалами в естественной осыпи оборудовали - отрыли, укрепили - с дороги и не видно, скалы как скалы, торчат себе из осыпей. На скалах были из камней выложены противопульные сооружения, между скалами в россыпях больших валунов - следы от станков ДШК, кучи гильз. И до того наглые, что от скал еще и к дороге прорыли ходы со щелями в конце - для гранатометчиков, чтобы почти в упор садить гранаты в проезжающие по прямому участку машины. Так вот, посмотрел я все это и сделал вывод, что они там уже сидели, когда полная колонна еще туда, в Кандагар, шла...

- Это как? - спросил командир, недоверчиво прищуриваясь. - Газету недельной давности для подтирки нашел, что ли?

- Почти, - сказал Тихий. - По тому, как завяла трава на снятом дерне, как высохла вынутая и высыпанная за скалами земля, как, наконец, дерьмо заветрилось, не за столом будь сказано. Короче, ждали они именно пустую колонну...

- - А, по-моему, горе от ума, - сказал командир. - Ты сам сказал, что комбат у них психованный...

- Был, - сказал Тихий. - Погиб в том танке...

- Ну пусть земля ему будет пухом, - сказал командир. - Следующий тост - за них. А сейчас мысль закончу. Я эти места хорошо знаю, два года назад в Кандагаре был, летали по всему Регистану, Дашти Марго, да везде. И я знаю практику местных духов - они жгут пустые колонны, если эта колонна кого-то обидела: бурбухайку снесла со своего стремительного пути, ребенка сбила, старика, все равно что - главное, не извинилось начальство перед местными, выкуп не заплатило. Они тебе сбитого ребенка простят, если придешь к старейшинам, несколько мешков муки привезешь. Люди в командиры разные попадают. Одни понимают, как себя вести, другие считают, что война все спишет. И война обычно этих других и списывает. У каждого старейшины сын или внук в банде, чуть что не так сделали, и - пожалте бриться... Наверняка эта колонна, когда туда шла, набедокурила, вот о чем нужно было у раненых вызнать...

- Я же говорю, - Тихий поморщился, - они готовились еще до того, как колонна туда прошла. И, между прочим, как мне раненые сказали, жгли матчасть, а водил, которые из кабин прыгали на дорогу, в общем, огнем не прижимали, давали уйти за обочину.

- Тогда еще понятнее, - усмехнулся командир. - Возможно, договорная банда помогла за определенную мзду списать какому-то нашему ворюге проданную горючку. Сейчас запишут, что в бою сгорело сто тонн бензина, керосина, соляры, поменяют в докладной направление маршрута, дадут на лапу проверяющему, и все, война списала...

- Возможно... - сказал Тихий задумчиво, вздохнул, снова разлил. - Давайте тогда за тех, кого война сегодня списала...

- И за всех, кого раньше, - добавил командир, поднимая кружку.

Выпили стоя, не чокаясь, не запивая и не закусывая, - только выдохнули.

- У вас сегодня кто-то погиб? - спросил командир.

- Нет, - сказал Тихий. - Двое легко раненных и одна сгоревшая бээмпэ, вон его, - он кивнул на Васю.

- Да уж, - сказал Вася, - не повезло. Я ж, по замыслу, должен был с фронта их поливать, чтобы головы не поднимали, пока Тихий на левый фланг ворвется, да сманеврировал неудачно - смотрю, граната летит с расчетом, что через две секунды я буду в точке ее приземления, ну я резко левый разворот, вроде ушел, а она в корму воткнулась, бак порвала, как я вверх выпрыгнул, не помню, только дал штурвал вправо, думаю, если грохнет, пусть уже у духов. Так и вышло... - Тут он засмеялся, качая головой. - Это я так в объяснительной сегодня написал. А на самом деле ни хрена не помню. Как рвануло, даже не помню, как вылетел. Помню уже, как бегу, через фонтанчики перепрыгивая, автомат за голову забросил, чтобы, если что, пуля не в голову, а в автомат попала, а он, сцуко, меня по затылку бьет не слабже пули, вон весь кочан в шишках и ссадинах, - и он морщась потрогал затылок. - Зато теперь пару новых комбезов спишу, начвещ не придерется - как-никак в бою сгорели...

- Напиши еще, - сказал командир, - что к тебе в люк с пролетающего вертолета упали и сгорели три куртки кожаные, три шлемофона...

- ...Куртки меховые - тоже три, - добавил правак, и комната грохнула.

- Мальбрук в поход собрался, набрал с собой вещей, - простонал сквозь смех командир...

- Сам ты мальбрук, - обиделся уже захмелевший правак. - Я же твою шутку подхватил...

- Ладно, не рычи на командира, - ткнул его кулаком в плечо командир. - А то гости подумают, что в авиации никакой субординации...

Скоро все смешалось. Экипаж ведомого налег на макароны с тушенкой, не забывая запивать спиртом, командир с правым, раздвинув посуду на другом конце стола, разбирали сегодняшний полет, и пьяный правак тыкал вилкой банку с сыром, изображавшую скалы, говорил, горячась, что бить нужно было сюда, но с обратной стороны, а командир, отбирая у него вилку, показывал, что нурсы при перелете попали бы по колонне, по сухому руслу. Вася взял гитару командира ведомого и сидел на кровати, привалившись спиной к стене и что-то тренькая. Мы с Тихим вышли на улицу покурить. Стояли на крыльце модуля, выпуская дым в звездное небо.

- Февраль, он и в Афгане февраль, - сказал Тихий, ежась. - Райская погода, пока можно наслаждаться, уже в апреле будет жара...

Я курил и молча кивал.

- Смотрю, ты мало пьешь, - сказал Тихий полувопросительно.

- Не люблю пьянеть, - сказал я. Вроде все понимаешь в своей черепной коробке, как в танке, у которого то ли гусеницу сорвало, то ли башню заклинило. Я не пьянею, а вот тело перестает слушаться: чего ж тут хорошего?

- Интересно, - сказал Тихий, повернув голову и рассматривая меня. - Со мной примерно та же история. Бывают же странные сближения... Вот и номер твоего борта - я, когда утром увидел, как вы над нами пролетели, подумал, что "десятка" - к счастью. Во всяком случае, это мой счастливый номер, я под ним в хоккей играл, хотел, как Мальцев быть. Хоккей бросил, но потом другим видом спорта занимался в обществе "Динамо" - Мальцев тоже динамовцем был...

- А я - спартаковец, - сказал подошедший неслышно командир. - Греко-римлянин. Мы "Динамо" всегда душили, - и он изобразил борцовский захват. - А ты чем занимался?

- Бегом, - сказал Тихий. - Легкой атлетикой.

- Да, вы ребята шустрые, мы видели, - сказал командир.- И точные. С вами работать приятно. Не то, что с десантом. У тех гонору много, пальцы веером, сопли пузырем. Один "берет" на меня как-то в первом Афгане наскочил - тоже вот по пьяни - пришлось ему невзначай руку сломать. Так что, если кто на тебя шелупнется, говори мне, как старшему брату, - руку или ногу я ему сломаю.

- Спасибо, обязательно, - сказал Тихий. - И нам с вами работать приятно и отдыхать тоже. Если подвернется интересное задание, где без вертолетов не обойтись, обязательно вашу пару буду просить у начальника разведки - он напрямую на вашего комэску выходит. Кстати, забыл сказать - завтра вместе работаем, мы с Васей пока безлошадные, мой боливар две группы не вынесет, а с утра нужно кяризы чистить - духи сегодня по ним ушли, но хадовцы говорят, что выходы заблокировали. ХАДу верить все равно, что тем же духам, но начальству виднее.

- Не понял, - сказал командир. - С утра летим, а до меня не доводили?! За дурака держат? А готовиться кто будет, карты получать, клеить?

- Да карты те же, - сказал Тихий. - А начальство ваше само еще не знает, ему утром срочно как бы начраз позвонит, попросит свободную пару - я пожелал, чтобы это были вы.

- Он пожелал! - хмыкнул командир. - Кто ж тебя послушает, лейтенант ты мабутный! Ну, даже если правду говоришь, чего ж тогда мой летно-подъемный состав спаиваешь? Не летал еще с летунами с бодуна?

- После боя выпить, как после бани, - святое дело, - сказал Тихий. - Вроде все основные силы в норме, никто не перебрал. Вот и мы уже уходим, нужно готовность групп проверить.

В коридор из кубрика вывалился наш правак. Его придерживал за плечи Вася.

- Погоди, - выкручивался правый из его рук, - ты так и не дорассказал. Значит, он говорит "хорошо лабаешь", а ты?

- А я, - обнимая правака за плечи одной рукой, сказал Вася, подмигивая нам, - говорю "Владимир Семеныч, тогда благословите!"

- А он?

- А он взял у меня гитару из рук и ка-ак звезданет ею по моей голове, она аж загудела, как царь-колокол. И, поверишь, с тех пор только его песни и пою.

- Офигеть! - покрутил правак головой.

Двое попрощались и ушли. Я закурил вторую, командир стоял рядом, держа правака, приказывая ему дышать глубже.

- Представляете, - все мотал головой тот, - как Василий Высоцкого поет! Такие люди - и в армии...

- Ну не все ж дураков сюда набирать, - засмеялся командир. - Айда спать, ночь кончается...


## Меч Аллаха


Тихий не соврал. Селекторные динамики в наших кубриках разбудили нас в четыре утра. После опробования вертолетов был завтрак в пустынной столовой, и мрачный правак ничего не ел, только пил чай.

- А что лучше, командир, - спросил он, - летать с бодуна или похмелившись?

- С бодуна, конечно, - сказал командир, доедая бутерброд с сыром и сырокопченой колбасой, и запивая кофе с молоком. - - Тебе будет так плохо, что ты либо заречешься пить перед вылетом, либо научишься не болеть спохмелья. А если опохмеляться, то это дело, конечно, тебе понравится, а вот твоей машине вряд ли...

После завтрака летчики ушли получать задачу, а я вернулся на стоянку. Возле вертолетов уже ждали две группы разведчиков. Бойцы сидели и лежали на железе настилов рядом с рюкзаками и оружием, курили в просвечивающие красным кулаки. В темноте ко мне подошли двое, пожали по очереди руку.

- Солнце еще не взошло, а в Стране Дураков уже кипела работа, - сказал Вася. - Люблю с ранья да на войну...

- Материте нас, наверное, - сказал Тихий. - Выпили немало, а спали с гулькин нос...

- Нормально, - сказал я. - Мне, как раз, в таком состоянии самое то на войну лететь, думаешь не о войне, а о том, как прилетишь, закроешься у себя на борту и до обеда на лавочке прикемаришь...

- А что, хороший настрой, - одобрительно сказал Тихий.

Пришли летчики. Уже на подходе командир крутил рукой над головой, показывая "к запуску".

Обе группы начали погрузку на два борта - ведущий и ведомый.

- Тихий, ты перо навострил? - сказал Вася,, затаптывая бычок рифленой подошвой. - Смотри, не обломай его о духа каменное сердце! - и, хлопнув Тихого по "разгрузке", побежал к ведомому. - Позовите Герца, пусть споет им модный, самый популярный... -донеслось уже из грузовой кабины, и дверь захлопнулась.

Через полчаса мы уже искали вчерашнюю банду, - она исчезла, оставив на камнях своей позиции много крови, но ни одного убитого или раненого. Мы носились над рельефом, то петляя в распадках меж холмов, то выпрыгивая вверх на пару сотен, осматриваясь и снова падая, чтобы выпрыгнуть в другом месте, неожиданном, как нам казалось, для наблюдавших за нами духов, если они там были. Я, как обычно, сидел за носовым пулеметом и был не только вперед-, но и по бокам и даже назад смотрящим, борясь на виражах и подскоках с виляющим и клюющим тяжелым, как гриф штанги, стволом пулемета Калашникова танкового.

Правак с зеленым лицом стонал, высовывал голову в блистер, ловил ртом набегающий поток. Перед взлетом я дал ему на всякий пожарный завалявшуюся на створках полиэтиленовую упаковку от топливных фильтров, и сейчас он мял ее в руках.

- Если вдруг заполнишь, - смеялся командир, - сразу не выбрасывай, подожди, когда духи появятся, так их еще неикто не бомбил...

Тихий сидел за моей спиной, на откидном сиденье в дверном преме пилотской кабины, и показывал, куда лететь. Кяризы мы нашли быстро - с высоты цепочки дырок в земле хорошо видны. В первые полеты здесь я думал, что это воронки от бомб или снарядов, но смущала малость этих воронок, скорее, похоже на работу автоматических гранатометов, но для этого оружия слишком большие расстояния между ямками. Скоро я узнал, что эти ямки суть колодцы, ведущие глубоко вниз, к руслу-тоннелю, выкопанному в глиняном пласте, и по этому водоводу течет грунтовая вода предгорий. Пролетая над такими дырочкми, всегда можно было ждать автоматную или пулеметную очередь в свое краснозвездное брюхо, не исключалась и граната из РПГ. Покрывшую всю страну древнюю ирригационную систему духи приспособили к военным нуждам еще со времен Александра, - там, на глубине десяти-, а то и двадцатиэтажного дома отряд идет по колено в прохладной воде, несет пулеметы, гранатометы, минометы, выходит в тыл, наносит удар и - срочное погружение!

Высадили обе группы метрах в ста от кяриза. Ведомый взлетел, прикрывать с воздуха, мы на малом газу мели пыль на земле. Бойцы, подгоняемые ветром нашего винта, перебежками - гранатометчики на флангах, пулеметчики, залегая, держа на мушке всю цепь ближних колодцев, несколько пар тащили ящики с гранатами и дымовыми шашками, - быстро заняли позицию, растянувшись вдоль цепочки воронок.

Пригнувшись к своему пулемету на случай, если духи начнут стрелять из колодцев, я смотрел, как разведка ведет работу по выкуриванию. Тихий взмахивал рукой, пулеметчики давали длинные очереди по двум соседним колодезным выходам, отступали, к ямам подскакивали бойцы, кидали в лазы дымовые шашки на веревках, ждали нового взмаха и, швырнув вниз по лимонке, отскакивали, залегая ногами к колодцу. Через три секунды оба колодца выплевывали серую мешанину дыма, глины, веток, которыми были укреплены стенки, а через пару секунд выдыхали клубы сизого дыма, как неумелые курильщики, пытавшиеся выдуть колечки. Цепочка дымков - подземные гиганты пыхали трубками, передавая дальше, - растянулась до вытоптанного, перепаханного гусеницами и снарядами виноградника - там кяриз выходил на поверхность, в арык, туда должны были выползти гонимые дымом и гранатами. Взрывы гранат поверх дымовух газовыми ударами загоняли дым в тоннель, не оставляя подземным обитателям, если они были там сейчас, ни глотка воздуха.

Но из кяриза никто не вышел и не выполз - только тек в арык под обрывом скудный ручеек желтой от глины воды. Кяризы зимой немноговодны - еще не тает снег в горах. Мы уже перелетели к арыку, чтобы там забрать группу, но вдруг на связь вышел Тихий и попросил нас выключиться, если керосина мало, - они все же спустятся под землю, чтобы убедиться в одном из двух: либо духи там задохнулись, либо их там и не было.

- Сколько вам нужно времени? - спросил командир.

Тихий попросил полчаса. Я посмотрел на топливомер - можно было не выключаться. Да и стоять, свесив лопасти, когда неизвестно, откуда могут ударить духи, - не самое лучшее времяпрепровождение. Слишком много таинственных неизвестных может оказаться на данный внезапный момент в простом уравнении "запуск", - вдруг не хватит силы у аккумуляторов, перегорит предохранитель вспомогательной силовой установки, шальная или прицельная пуля попадет в одно из слабых мест системы "вертолет-экипаж", - тогда как сейчас достаточно взять ручку шаг-газа и поднять машину, разворачивая ее ракетными блоками и пулеметом к врагу. В ответ на вопросительный взгляд командира я успокаивающе кивнул, и мы остались на малом газу. Ведомый кружил над нами по эллиптической орбите, которая большой полуосью упиралась в предгорье. Возле нашего борта бродили два бойца с автоматами, - охрана вертолета от внезапного нападения.

Несколько бойцов во главе с Тихим уже спустились в первый колодец - я видел, как один из них нес на плече бунт веревок с зажимами. Вася со своей группой остался на поверхности.

Колодцы уже не курились дымом, но мне было непонятно, как можно сейчас спускаться под землю, когда там, наверняка, нечем дышать. Разве что там - хороший сквозняк, или у спецназа на этот случай припасены противогазы, которых, впрочем, я не заметил.

Мы напряженно всматривались, не зная, чего ждать. Я представил, как они пробираются по глинистому коридору, шлепая по воде, пригнувшись - сверху давит свод высотой в десять этажей, и неизвестно, остался ли он так же незыблем после взрывов гранат - стоит ему сейчас просесть на полтора метра, и уже никто - разве что археологи будущего - не увидит сплющенных недрами разведчиков. А если там есть боковые ответвления, в которых укрылись духи и куда не достал дым, то сейчас они встретили наших кинжальным огнем, и некуда деться из идеальной ловушки, если не вжаться в глину стены, не вбуриться, не вплавиться в нее... Скорее всего, Тихий своевольничает, - думал я, глядя на выход из кяриза, из которого никто не выходил. Говорят, в кяризы не рискуют спускаться даже хадовцы, афганцы-контрразведчики, нашим тем более нечего туда соваться. Что останется делать, когда истекут все возможные и невозможные сроки? Надо было сразу подогнать наливник, слить в колодцы несколько тонн, и выстрелить туда из ракетницы, - или из моего пулемета, поднявшись на полсотни метров, чтобы увидеть огненный выдох всех глоток подземного змея и даже сквозь шум двигателей услышать рев пламени, превращающего глиняный тоннель в огромную, звонкую после обжига керамическую флейту, грустно поющую ночами, когда из пустыни прилетает ветер...

Тихий с бойцами вышли из кяриза без добычи - никаких следов пребывания там наших духов не было. Если не считать за след найденный Тихим нож. Хотя, гарантии, что нож принадлежал именно нашим духам, никто дать не мог. Уже в кабине, перепачканный глиной Тихий рассказал, что в галерее есть ответвление, но вход в него завален взрывом гранаты, установленной на растяжке - другой конец проволоки был обмотан вокруг ножа, воткнутого по ручку в землю на другом берегу ручья.

- Не знаю, кто и когда подляну поставил, но сорвало ее, скорее всего, нашими взрывами, Могли и они уйти туда, но где искать выход, черт знает, может, в самом Луркохе... Короче, как я и думал,

Мы осмотрели нож, передавая из рук в руки. Это был довольно старый, но вполне боевой кинжал с клинком в ладонь длиной, с костяной ручкой, похоже, из рога джейрана, с медной позеленевшей гардой. Потерев клинок ветошью, я увидел, что его сталь не простая - заиграл муаровый узор, а в центре муар сгущался, образуя четко видимые письмена, похожие на арабские.

- Это дамасская сталь, - сказал я, отдавая нож Тихому, - поверь кузнецу, внуку кузнеца с пятеркой по металловедению. Там еще и арабские письмена прокованы - не гравировка какая-нибудь!

- Джураев! - крикнул Тихий через открытую дверь в грузовую кабину, подал нож подскочившему солдату-переводчику: - Что здесь написано, понимаешь?

Джураев с интересом повертел нож, попробовал ногтем остроту, и сказал:

- Надпись на фарси, командир. Означает "меч Аллаха". Это прозвище дал пророк Мухаммед своему воину Халиду ибн Валиду, который воевал с неверными... Это - настоящий персидский кинжал, командир, я видел такой в музее Бухары, только без надписи.

- Очень хорошо, - сказал Тихий, заворачивая кинжал в мою ветошь и пряча в карман "разгрузки". - Теперь "меч Аллаха" в моих руках. И, значит, теперь ему придется разить верных. Какая странная у него судьба! Надеюсь, он такой же волшебный, как лампа аладдина, иначе непонятно, чего мы тратили горючее, ресурс матчасти и людей, выполняя бессмысленный приказ задымить кяризы. Духи еще вчера ушли, у них там такая разветвленная сеть, что, не всплывая, они могут до Ирана под землей дошлепать.

Только сейчас я рассмотрел Тихого по-настоящему. Вчера утром его лицо было разрисовано копотью,, вечером в комнате при тусклой лампочке, которая затушевывает лица тенями, тоже не удалось взглянуть повнимательней, теперь же мы сидели на расстоянии вытянутой руки в прозрачном ясном свете утра. Тихий был человеком пустынно-горным. Точнее, выглядел так. Комбез-"песчанка", короткая стрижка цвета песка, щетина, легкая приплюснутость носа, твердая линия рта, скуластость, спокойный прищур желто-зеленых глаз, сухощавая ловкая фигура, экономные движения, - он был из семейства кошачьих, родственником или далеким потомком барса и львицы, встретившихся когда-то у реки, на границе скалистых гор и горчичной пустыни. Он выглядел как человек войны, как родившийся здесь и здесь живущий, существующий в этой войне совершенно естественно. Он был Чингачгуком и Зверобоем в одном лице, в его присутствии возникало ощущение спокойствия - казалось, что война не может тронуть его и тех, кто с ним рядом...


## День первый. Ночь.


- Какая лестная характеристика, - сказал Тихий. - За это я дам тебе лучшие куски мяса. Ты с кровью предпочитаешь или прожаренные?

- Я не волк, - сказал я, - люблю хорошо прожаренное мясо. А насчет характеристики не обольщайся, возможно, это была похмельная аберрация восприятия. И, потом, представь, как должен был смотреть начинающий авиалейтенант на чуваков, спустившихся в кяризы - подземное царство духов!

- Не так они были страшны, как их те же хадовцы малевали, - сказал Тихий. - Они просто нас туда не хотели пускать, у ХАД под землей свои интересы были, подземные явки, схроны. А так в кяризах даже безопаснее, чем в чирчикской городской канализации, где мы тренировались, - крысы-мутанты пострашнее духов будут...

Мы ели мясо, пили ракию, закусывали солеными огурцами и помидорами, Тихий подбросил в печь на угли несколько полешек, и они занялись, потрескивая. Тихий резал каравай белого хлеба большим острым ножом, бросал душистые ломти в плетеную хлебницу.

- Кстати, а как "меч Аллаха" поживает? - спросил я. - Ты его смог через таможню протащить?

- Обижаешь, - усмехнулся Тихий. - Я не только холодное оружие протащил, таможня дала добро, куда б она делась. А "меч Аллаха" жил до последнего времени нормально, один раз в серьезном деле поучаствовал. Но однажды, в весеннее полнолуние женой моей, как это с ней случалось, овладели демоны, в смысле, псих на нее накатил. Взяла она тот меч, - а он у меня всегда остер был, я его не точил, а как бритву, правил, такая сталь была! - и порезала им все мои военные фотографии. Жалко, конечно, я иногда их рассматривал под настроение, там на одной и ты был, помнишь, когда сидели в Фарахе, перед налетом на июльское совещание полевых командиров? Ты еще ругался тогда, что это плохая примета - перед вылетом фоткаться. Так и вышел на снимке - с открытым ртом и выпученными глазами... На мою жену в ее минуты роковые похож, - засмеялся он. - Я пришел домой, а она уже с фотками покончила, уже трубку мою молотком размозжила, и скрипку мою все тем же ножом курочит. Я в Доме пионеров немного на баяне учился, а хотел на скрипке, да постеснялся. Вот и решил покой себе обустроить по взрослости - курить трубку, научиться играть на скрипке, сидеть в плетеном кресле в длинной вязаной кофте с высоким воротником и большими деревянными пуговицами, смотреть на закат и быть здесь и сейчас. Не вышло. Не успел даже "Кузнечика" пиликать научиться. Ну, я попытался ее остановить, - а ты знаешь, как остановить бешеную кошку, орущую и клыкасто-когтистую? Да еще когда ты не можешь причинить ей увечье? Короче, полоснула она меня по руке, пришлось ее слегка приложить, чтобы глубже не вошло. А нож после этого я в реку кинул. Один старый охотник говорил мне, что твои собака и нож, попробовавшие твоей крови, уже не твои... Но все не зря случилось - видимо, Аллах переложил свой меч из моей руки в другую, чтобы я понял - если человеку была суждена война, он не волен ее покинуть, - она всегда будет с ним.

Я смотрел на Тихого и пытался представить его играющим на скрипке.

Когда прогорели дрова, уже наступила ночь. Угли под кочергой брызгали искрами, по стенам пробегали всполохи. Было слышно, как задувает на улице, как шуршит по крыше и сыплет крупой по стеклам. Шел снег.


## Действующие лица


Снег возвращает меня в то время, когда в одной точке пространства сошлись шестеро не подозревавших друг о друге людей. Они сошлись и образовали два экипажа, объединенных штатным расписанием в пару. , самое время описать эту боевую единицу.

Для тех, кто летал только пассажиром и никогда не заглядывал в кабины самолетов и вертолетов, - сразу нужно расставить - вернее, рассадить членов экипажа по своим местам. Вообще-то, борттехник в армии закреплен за вертолетом, он отвечает за матчасть, а летчики - левый и правый, командир и штурман, - они на борту явление преходящее, то есть приходят и, отлетав, уходят, а борттехник остается - осматривает, лечит, моет и кормит свою ласточку. Но, несмотря на такое классовое разделение, в летной книжке каждый вылет он помечает "в составе экипажа". К тому же, существует штатное расписание, где каждый борттехник закреплен за своей парой летчиков, и эта троица и называется экипажем. В моем случае, экипажем капитана Алексея Артемьева. Крепкий, смуглый, с черным жестким ежиком волос, с тонкой щеточкой усов, он очень естественно смотрелся бы в форме белогвардейского офицера, и так же естественно мог бы, стоя на крыле "Лавочкина" или "Аэрокобры", натягивать краги перед вылетом в паре с Кожедубом или Покрышкиным. Капитан Артемьев был на три года старше меня, но уже успел стать летчиком первого класса, два года назад повоевать в кандагарской эскадрилье, будучи уже не правым, а левым летчиком, ведомым у командира звена, заслужить там орден Красного Знамени, и вернуться в свой приамурский полк как раз в то время, когда там появился новый лейтенантский выводок. К моменту возвращения второй эскадрильи из Кандагара я уже считал себя опытным борттехником с самостоятельным налетом в составе экипажа в несколько часов. Капитан Артемьев сразу обратил на себя мое внимание. Он был задирист, на построениях я часто слышал его едкие высказывания в адрес начальства. В полку у него было прозвище Грек - в школе и в училище Артемьев занимался греко-римской борьбой, а те, кто учился с ним в сызранском высшем авиационном училище, говорили, что Грека лучше не задирать - на третьем курсе он безо всякой борьбы, одними кулаками превратил в сплошной синяк одного, претендовавшего на дедовство курсанта-боксера. А еще говорили, что в Афгане он после одного из боевых вылетов в группе обвинил замкомэска в трусости. Летали звеном на удар, у замкомэски сбили ведомого, но замкомэска, выдав в эфир, что у него топливо - на нуле, ушел на аэродром. Капитан Артемьев, подавив пулеметным и ракетным огнем духовский ДШК, сел, забрал экипаж сбитого вертолета, и ушел на базу, где после приземления техники насчитали на его борту более тридцати пробоин. За это спасение Артемьев и был представлен к Красному Знамени. Когда вернулись, зам стал комэской, у Артемьева начались трудности. Он перевелся из второй эскадрильи в первую, в которой был я - лейтенант, только что отлетавший десять часов с инструктором и допущенный к самостоятельным полетам. В нашей эскадрилье кроме лейтенантов-борттехников были и лейтенанты-летчики. Они пришли из училищ на месяц позже нас и тоже вводились в строй. Из их стайки выделялся лейтенант Миша Курочкин. Он был веселым раздолбаем - его раздолбайство было не принципиальным, но всего лишь следствием его постоянно приподнятого настроения. Он принимал в этой жизни самое активное участие, но как раз вследствие этой постоянной активности разменивался на мелочи - любовь к товарищеским застольям, игру в футбол на стоянке, езду на мотоцикле "Ява" по разбитым грунтовкам гарнизона, постоянные отлучки в штабной барак, где по кабинетам сидели вольнонаемные девушки, - и все эти мелочи не давали ему, как выразился перед строем комэска после очередного замечания лейтенанту Курочкину, сосредоточиться по жизни. Кстати, тогда комэска вставил, как говорится, дыню Мише за то, что на прыжках, после того, как у него раскрылся парашют, он достал сигарету и, чиркнув спичкой, прикурил, - так и спускался, попыхивая и весело жмурясь на осеннее солнышко, - пока снизу в мегафон ему не проорали, что по приземлении ему вырвут его тупую голову и вставят ее в... Самое интересное, что при всей легкости отношения к жизни, Миша имел талант к штурманскому делу. Он быстро считал, моментально выдавал курс с учетом рельефа, ветра, высоты, быстро ориентировался по карте, и за это умение ему прощалось все остальное.

Так совпало, что к моменту прихода в нашу эскадрилью капитана Артемьева я был допущен к самостоятельным полетам и за мной была закреплена довольно пожилая матчасть - вертолет, первые записи в формулярах которого были сделаны, на мой взгляд, гусиным пером и ореховыми чернилами. На его боках лупилась краска, покрышки колес его шасси стерлись почти до запрещенного третьего корда, но после расконсервации, замены обоих двигателей, лопастей несущего и хвостового винтов, замены масел, набивки шарниров, зарядки системы пожаротушения, вертолет очнулся от летаргического сна, и оказалось, что он молод и весел. На облете, который выполнял уже капитан Артемьев со мной и лейтенантом Курочкиным, борт показал себя прекрасно, члены его неожиданно образовавшегося экипажа в полете сразу нашли общий язык, понимали шутки друг друга в промежутках между докладами о параметрах систем, - так что, после полета, капитан Артемьев решил внести в штатное расписание именно этот состав своего экипажа. Но уже второй совместный полет преподнес командиру сюрприз. Вернее, сюрприз случился еще до полета - на стадии руления со стоянки на полосу. Командир перед запуском сказал своему новому правому летчику, что летать и обезьяну можно научить, а вот рулить умеет не всякий летчик. "Будем учиться рулить, а не подлетывать", - сказал он. И Миша порулил... Но рулил он не долго - вдруг поведя хвостом, он срубил хвостовым винтом один из столбиков аэродромного ограждения, намотав на винт колючую проволоку. За это происшествие - Мишу прозвали Тараном, но эта кличка скоро превратилась в Тарантелло, а кто-то называл Мишу и Тарантулом.


Снос столбика повлиял на судьбу капитана Артемьева сильнее, чем следовало ожидать.

Из штаба округа прибыла проверка, капитан Артемьев писал объяснительные, стоял часами перед проверяющим, который, сидя на диване, распекал провинившегося. Наконец, нервы Артемьева сдали. Он сделал шаг к дивану и сказал:

- Товарищ полковник, расследование считаю законченным. Рекомендую вам не вставать с дивана, иначе снова на него упадете!

Полковник увидел сжатый кулак капитана и благоразумно не встал с дивана, пока в кабинет начштаба, где проходило дознание, не вбежал его хозяин, и не утащил капитана за воротник куртки. После этого комэска отстранил Артемьева от полетов,

полковник требовал суда чести, замкомэска его поддерживал, но тут как раз в полк снова пришла "эстафета", в Афганистан собралась первая эскадрилья, и наш комэска предложил капитану Артемьеву снова пойти на войну - теперь с первой эскадрильей. Как раз один из командиров на прыжках сломал ногу, нужна была срочная замена. Капитан согласился, но с условием, что теперь он будет не ведомым, а ведущим, ведомым же у него станет его бывший правак старший лейтенант Джамбул Киекбаев. Наш добрый комэска согласился - ему был симпатичен строптивый, но смелый и грамотный капитан Артемьев, да и Джамбул Киекбаев по кличке Джама (штабные девушки ласково звали его Джамайка), уже прошедший Афган на правой чашке, теперь рвался повоевать командиром экипажа, прикрывая хвост своему бывшему командиру. Смуглый, с орлиным носом, он походил на кавказца, но на самом деле был сыном казаха и русской, родился и окончил школу, а потом и училище в Саратове, но каждое лето проводил в Казахстане у бабушки, и язык знал хорошо. Джама был высоким гибким юношей, хотя это слово как-то не идет военному летчику, но он и не был похож ни на военного, ни на летчика. С его интеллигентным вдумчивым и каким-то спокойно-вдохновенным лицом и длинными пальцами, он вполне органично смотрелся бы в черном фраке с бабочкой и скрипкой в руках. И только шрам над верхней губой, слегка приподнимавший уголок рта, отчего казалось, что Джама всегда слегка улыбается, - этот шрам свидетельствовал, что его владелец вовсе не так нежен, как кажется. В своей первой афганской командировке, будучи лейтенантом и праваком Артемьева, он был ранен в лицо осколком приборной доски, которую разбила пуля духовского крупнокалиберного пулемета. Другим осколком в то же мгновение был ранен в шею сидевший за пулеметом борттехник. Джама, заливаясь кровью - и своей и чужой, - вытащил борттехника в грузовую кабину, сел за пулемет, и, когда командир вернул вертолет на боевой курс, длинной очередью подавил огневую точку духов. Тогда-то командир смог посадить машину и забрать экипаж сбитого ведомого замкомэски, когда сам замкомэска, сославшись на лимит топлива, ушел на базу. За этот вылет Джама был награжден орденом Красной Звезды. Мы жили с ним в одном доме и в одном подъезде, но в разных холостяцких квартирах. Я бывал у него несколько раз. После того, как Джама стал командиром экипажа, но продолжал оставаться холостяком, в трехкомнатной квартире на шесть человек у него появилась отдельная комната, - в двух других жили праваки. Оказалось, Джама увлекается фотографией, - я узнал об этом, когда протянул и не сфотографировался на служебный паспорт. Утром две мои фотографии три на четыре должны были лежать на столе у начальника строевого отдела, но в поселке не было моментальной фотографии, и вообще, было воскресенье. И тогда командир отправил меня к капитану Киекбаеву, "нашему Роману Кармену". Джама сфотографировал меня на кухне, на фоне простыни, установив свой "Зенит" на штативе под отражательным зонтиком, - по его движениям, по аппаратуре, было видно, что он в этом деле разбирается. Потом, заперевшись в его комнате, мы проявляли пленку, печатали снимки, разговаривая о фотографии, - я тоже с детства увлекался фотографией, правда, "зенитов" у меня никогда не было, обходился "сменой" и "зорким". Джама показал мне свою афганскую папку - стопку больших глянцевых фотографий афганских пейзажей. Снимки четко делились по цвету - синевато-белые горные и желтовато-красноватые пустынные. Это были чисто пейзажные работы - даже там, где виднелись глинобитные домики, не было видно ни машин, ни людей. Я рассматривал зафиксированные моменты вечности - на снимках время не обнаруживало своего бега, оно либо стояло, как покрытые льдами горы, либо двигалось незаметно глазу, как песчаные барханы. То, что глаз фотоаппарата в основном смотрел сверху, с неба, заглядывая в ущелья и пропасти, замечая даже следы горных козлов на заснеженных вершинах, казалось, что это снимал довольный своей работой Творец - снимал в день отдыха, когда на созданной им Земле еще не было человеков. Или, наоборот, это была планета, с которой уже исчезли люди, - пустынная рябь или белая глубокая пыль были тем самым неумолимым временем, которое сдерживает человек, и которое накрывает оставленные им жилища с медленной, но стремительной неумолимостью. От красных закатных пейзажей, где полуразрушенные заброшенные кишлаки дрейфовали в бескрайней пустыне, полузатопленные песком, поднимали у меня волну ностальгических мурашек, как-будто я, тысячу лет назад покинувший Марс, получил снимки с его поверхности, увидел свой дом, свой городок, в котором до сих пор, как в тех марсианских хрониках, живут тени его прежних жильцов, защищая прошлое от вторжения экспедиций из будущего...

Джама так растрогался от моих искренних отзывов о его творчестве, что вручил мне такой марсианский пейзаж, тут же вставив его в готовый пакет-паспарту с веревочкой - мне оставалось только вбить гвоздик в своей комнате над своей кроватью, чтобы любоваться на эту картину ежедневно.

Немного узнав Джаму, я удивлялся, как этот лиричный юноша стал военным вертолетчиком. Командир ответил на мой вопрос коротко: "Любовь", и, взяв с меня честное слово, что никому не расскажу, развернул свой ответ. Оказалось, что интуиция меня не подвела. Джама отучился все семь лет по классу фоно, и ни в какие военные - даже музыканты - не собирался. Но его одноклассница, в которую он был влюблен и которой признался на выпускном, сказала, что настоящий мужчина пианистом быть не может, и пропела насмешливо "мама, я летчика люблю, летчик высоко летает, много денег получает, вот за что я летчика люблю!". Но Джама пошел в летчики не потому, что он много получает, а для того, чтобы приехать домой в отпуск в форме лейтенанта. Он сыграл в этой самой "парадке" на выпускном своего младшего брата на пианино ту самую песню про летчика. Его бывшая любовь - уже учительница в их родной школе - была в актовом зале, но он после своего музыкального номера ушел за кулисы, оттуда - на улицу, и больше с ней не виделся. Когда командир рассказал мне эту трогательную историю, я стал относиться к Джаме с уважительной осторожностью, как к больному, о болезни которого все знают, тогда как сам он скрывает ее наличие. Я разговаривал с ним о фотографии, огибая темы любви и музыки.


В одной квартире с капитаном Киекбаевым жили, как я уже говорил, лейтенанты-праваки. Среди них был знакомый нам Тарантелло, взятый на попечение капитаном Артемьевым. А его соседом по комнате был лейтенант Саша Грошев по кличке Грозный. Кличку он получил от капитана Артемьева при первой их встрече. Была золотая осень, и перед вечерним построением мы бродили в пристояночном леске в поисках белых грибов, которые здесь не переводились до заморозков. Тут мы и увидели невысокого крепыша со светлым ежиком волос и пшеничными усами, который, мерно раскачиваясь, один за другим посылал метательные ножи в сухую березу, - и они вонзались в ствол со звонким стуком, спускаясь с высоты человеческого роста с шагом в ладонь, - не успевало затихнуть камертонной гудение от одного воткнувшегося ножа, как его подхватывала вибрация следующего, и волна гуда с ритмичным стуком напоминала звук загубной пластины-камуса - бэу-бэу-бэу...

- А это что за грозный е... - командир запнулся, но совладал с языком:...жик?

Он остановился и с интересом смотрел, как работает метатель.

- Новенький, - сказал Тарантелло. - Его по здоровью с истребителей списали, и двух месяцев не прослужил...

- Хороший глаз, хорошая рука... - задумчиво, как бы взвешивая, сказал командир, и, уже громко, обращаясь к метателю, выдергивавшему ножи: - Пойдешь в мою пару на правую чашку?

- А на вертолете педалировать научите? - повернулся новенький, то ли улыбаясь, то ли щерясь недоверчиво. - Я же со "скоростных"...

- Не умеешь - научим, не хочешь - заставим, - усмехнулся командир.

- И в Афган возьмете?

- А чего не взять? Не научишься летать, пойдешь авианаводчиком, - засмеялся командир. - Неужто воевать сильно хочешь?

- А зачем в кадровые идут? - удивленно спросил новенький. - Военный должен воевать, это его работа. К тому же, я - из донских казаков, у меня деды и прадеды воевали, батя успел, и я не хочу отставать...

Так Грозный стал праваком у Джамы. Он вырос в кубанской станице у Черного моря, но с детства мечтал стать не моряком, а летчиком. При этом был сыном станичного сварщика и кузнеца, помогал отцу тянуть зубья борон, гнуть скобы для срубов, научился ковать ножи из рессорных полос, пробовал выковать казацкую шашку, но так и не выковал, пронеся мечту через военное училище, и , прибыв к нам в часть и осмотревшись, решил построить маленькую кузню с горном и наковальней возле передвижных авиаремонтных мастерских, стоящих в конце полосы у самой тайги. Когда я сказал Грозному, что обработка металлов давлением - моя специальность, и нарисовал по памяти диаграмму железо-углерод, показав точки цементита, ледебурита и прочих мартенситов, он возбудился, и сказал, что ему как раз теории не хватало, и, если я ему помогу, то он выкует, наконец, шашку, которая сможет разрубать седока от плеча до седла. Я с деланным страхом поинтересовался, с кем он собрался так жестоко расправиться, он сказал, что за неимением живого врага придется рубить лозу, то есть кустарник вокруг стоянок. Видя серьезность его кузнечных намерений, и не зная, чем я могу ему помочь - диаграмма железо-углерод, просто застряла у меня в памяти с экзамена по металловедению, срисованная со шпаргалки, - я решил, что его нужно свести с настоящим специалистом.


Этого специалиста звали Ирек Бикташев. Мы с Иреком учились на одном потоке, осваивали обработку металлов давлением, попросту говоря, готовились стать инженерами по кузнечно-прессовому оборудованию. Ирек жил в общаге, родом был из татарской деревни, но рассказывал, что дед его был муллой, отец работал в районной газете и знал многих национальных писателей, поэтому он, Ирек, - не крестьянин, а сельский интеллигент в третьем поколении. Ирек был худ, высок, смугл, всегда острижен под машинку, ходил в институт не с "дипломатом", как все, а с холщовой сумкой, на которой была видна когда-то нанесенная через трафарет масляной краской, а теперь полустершаяся, арабская вязь. Ирек говорил, что сумка досталась ему от деда, и на ней написано суфийская мудрость, смысл которой в том, что суфием может стать человек, освободивший руки свои от благ мира, а сердце свое - от соблазнов этого мира.

За эту сумку Ирек сразу получил прозвище Дервиш. Он не стал возражать и даже уточнил, что его фамилия Бикташев восходит к бекташам - одному из самых значимых суфийских орденов, дервиши которых сопровождали войска янычар на битвы. Дервиш не пил, не курил, и, когда в комнате рабочего общежития, где мы жили во время заводской практике, за столом вечерами собиралась шумная компания с пятилитровой банкой пива и сушеной рыбой, Дервиш лежал на своей кровати и читал взятую в заводской библиотеке книгу по истории. Я не был большим любителем пива - мог с удовольствием утолить жажду в жаркий день, но сидеть и надуваться горькой жидкостью стакан за стаканом, да еще с рыбой (трудно найти запах отвратительнее того, что порождает их союз) - благодарю покорно! Тогда мы с Дервишем и подружились. Стали отрываться от коллектива, ходили вдвоем по книжным магазинам и в заводскую библиотеку, после дневной смены валялись на пляже водохранилища и вели философские споры. После ночной смены сидели в буфете жилого комплекса Автозаводского района и, запивая холодную вареную рыбу теплым кефиром, вели все те же споры. Ирек любил книги по истории и философии истории, особенно его интересовал Восток, походы Александра Македонского, Чингис-хана, Тамерлана.

- Но почему ты не пошел на истфак нашего университета? - удивлялся я. - Зачем тебе наши железки?

- Отец убедил меня, что история как наука не существует, - сказал Дервиш. - Есть только набор разной степени достоверности сведений, и тратить жизнь на изучение чужих вымыслов он мне запретил. Инженер в отличие от историка всегда может понять, верно ли он спроектировал механизм, воплотив его в железе. Убедил он меня простым примером. Есть возле нашей деревни гора Гульбазир. Так звали невесту Салавата Юлаева. Вроде как она его на этой горе ждала, высматривала, не скачет ли ее герой. На эту гору водят школьные экскурсии, потом ребята сочинения пишут. Но, по словам отца, в пятидесятых на той горе сломался бульдозер. Утянуть сразу не смогли, нечем было. Постепенно развинтили его на детали, растащили, остов долго еще стоял, ржавел. И прозвали в конце пятидесятых эту гору горой Бульдозер. Ну, с учетом нашего акцента - горой Бульдазир. А в семидесятые она стала горой Гульбазир. Вот тебе и история...

- Чего же ты читаешь исторические книги? - удивился я.

- Составляю свою версию, - усмехнулся Дервиш. - Что не позволено ученому, позволено дилетанту.


Везде - и на практиках, и в стройотрядах, - с ним была его любимица - книга Иоганна Гердера "Идеи к философии истории человечества". Дервиш мог читать ее с любой страницы. Ему нравились идеи Гердера о естественном, не испорченном культурой человеке, о равновеликости всех моментов исторического бытия, о национальном государстве. Эти идеи и были теми осями, вокруг которых крутились наши с ним бесконечные дискуссии. Я еще в школе открыл для себя Гегеля, и, с удовольствием продираясь через джунгли его рассуждений, принял его Абсолютную Идею, творящую Природу для того, чтобы познать самое себя. Конечно, развитие, пусть не по стреле, а по спирали, конечно, человек просвещенный, культурный, меняющий мир вокруг себя.

- Ты сам являешь собой противоречие твоей теории о естественном человеке, - говорил я. - Твое бесконечное чтение, усвоение и переработка человеческой культуры делает тебя тоже культурным человеком.

- Знание не есть культура в моем понимании, - возражал Дервиш. - Культура каждой эпохи культивирует определенный тип человека. Я не культивируюсь, не поддаюсь искушениям эпохи, я равен самому себе в каждый момент моей жизни, а знания - это вроде киля у корабля, придающего остойчивость... Знание истории делает меня неуязвимым, я вижу, что прогресса нет, все возвращается на круги своя, и время - не стрела, а окружность, каждая точка которой равноудалена от центра...

Когда я сравнивал себя и Дервиша, то, несмотря на разницу наших философий, видел, что Дервиш как раз человек неестественный, в отличие от меня. Я мог вспылить, он - нет. Я мог поддаться внезапным желаниям, он - нет. Я часто не думал о последствиях своих поступков - будь, что будет! - он же был нетороплив и спокоен, как рептилия, но, если принимал решение, действовал стремительно, опять же, как рептилия.

Неудивительно, что с такой философией Дервиш заинтересовался даосизмом и дзэн-буддизмом. Путь Дао у него совпал с естественным человеком Гердера.

Дервиш, казавшийся мне сугубо мирным философом, некоей восточной ветвью хиппи, вдруг записался в какой-то подпольный кружок восточных единоборств. Эти кружки начали возникать во время нашей учебы в институте. Я поначалу заинтересовался, сходил несколько раз на занятия в сыром подвале, но все эти полупоклоны китайских болванчиков и культ сэнсэя не понравились мне, и я вернулся в свою институтскую секцию бокса, которую, правда, посещал нерегулярно, за что регулярно получал незачет по физкультуре с отработкой на стадионе бегом на длинные дистанции и прыжками в яме с песком. Дервиш, который был записан за свой рост в секцию баскетбола, у тренера коей замечаний к нему не было, поскольку студент Бикташев отличался стопроцентной посещаемостью, сам пошил себе кимоно из простыни и продолжил ходить в подвал... Через полгода он продемонстрировал мне свои новые возможности, разбив ребром ладони два кирпича. Я тоже попробовал, но сильно отбил мизинец, оставив кирпич невредимым.

- Да ты не по кирпичу бей, - сказал Дервиш, глядя без сочувствия, как я трясу рукой, - бей в точку под ним, рука сама пройдет сквозь кирпич.

А еще он утверждал, что далеко продвинулся в достижении левитации, - во время специальной медитации уже чувствует, что тело становится легче - панцирная сетка его общежитской кровати, которая играет роль весов, прогибается под ним все меньше.

- Ты просто не ешь толком, как всякий фанатик, - засмеялся я.

- Может и так, - сказал он серьезно. - А, может, и нет...

В отличие от меня Дервиш пошел учиться на инженера по обработке металлов давлением совершенно осознанно. Я просто недобрал баллов, поступая на "Авиационные двигатели", причем недобрал на сочинении, неожиданно получив трояк вместо привычной по школе пятерки. Выбирая, куда податься, и отклонив литье и сварку, я выбрал обработку давлением, помня о своем дедушке - деревенском кузнеце, - смогу теперь говорить хотя бы, что продолжил трудовую династию. Дервиш же сразу выбрал нашу специальность. По его мнению, человек стал по-настоящему человеком разумным, когда начал работать с металлом - и не столько плавить и отливать, сколько ковать. Уже со второго курса Дервиш начал создавать собственную психологическую теорию, основанную на сравнении личности человека с металлом, подвергающимся обработке. Плавка, литье, ковка, закалка, отпуск, рост зерна, мягкость, твердость, зонное закаливание - все это шло у Дервиша в дело построения его теории личности, и он с особым усердием изучал специальность. Я в это время влюблялся, писал стихи, бродил по книжным магазинам, начал писать фантастический роман про Шамбалу, в которую попали после катастрофы над Гималаями два американских пилота, - в процессе блужданий по горам они наткнулись на пещеру, где стояло время и в этом стоячем времени, как в янтаре, застыли мужчина и женщина - прекрасные обнаженные прародители рода человеческого, которые, когда круг времени замкнется, должны начать новый круг. Роман я скоро забросил - но и Дервиш потерял интерес к своей теории, незаметно для себя втянувшись в специальность.


...В армию после института меня сманил Дервиш. Впрочем, я был к армии готов, вернее, я не был готов к работе на заводе три года по распределению. Оставаться на кафедре и писать диссер я не хотел, потому что жил в коммуналке. Квартира была трехкомнатная, но все ее пространство занимала семья моей старшей сестры - она, ее усатый муж и двое маленьких детей. Я старался не ночевать дома, но что нормально для студента, то уже совсем не годится для аспиранта. И тут Дервиш рассказал мне, что в общагу приезжал бывший ее житель, ушедший после института лейтенантом в Дальневосточный военный округ, и там после полугода наземной работы определившийся бортовым техником на дальний бомбардировщик Ту-95. Теперь летает над Тихим океаном, с дозаправками в воздухе полет длится более суток, ведут разведку, находя и фотографируя американские авианосные эскадры, их сопровождают американские истребители, от денег пухнут сберкнижки, и, самое главное, борттехников на "медведи" все еще не хватает. Дервиш хотел распределиться в Куйбышев на авиазавод или в Ульяновск, в авиакосмическое объединение, но после визита старшего приятеля решил, что прежде чем авиатехнику проектировать, ее полезно поэксплуатировать. Я же подумал, что помимо романтики, ветра дальних странствий, красивой картинки в трудовой биографии, после армии можно будет построить кооперативную квартиру - однокомнатную точно, да еще и останется на год безбедной жизни, за который я напишу роман и стану членом Союза писателей. И мы с Дервишем написали заявления с просьбой отправить нас на дальневосточные рубежи нашей Родины отдать ей наш священный долг в качестве офицеров-двухгодичников, окончивших военную кафедру при авиационном институте и получивших военно-учетную специальность "инженер по эксплуатации и ремонту самолетов и двигательных установок". Но когда прибыли в Хабаровск и явились в штаб округа, в строевой отдел, оказалось, что на "стратеги" все штаты заполнены, можно, конечно, провести два своих года в технико-эксплуатационной части, то есть, как это здесь называется, в "шахте", проводя ремонт и регламенты, но есть возможность прямо сейчас сесть на поезд и отправиться в одну из глубочайших дыр нашей армии - маленький амурский гарнизон, где среди тайги тянет службу десантно-штурмовая бригада с приданным ей вертолетным полком - и в том полку как раз требуются борттехники - понятное дело, на вертолеты. В одно мгновение пересесть с огромного ракетоносца, способного устроить атомный ад в любом районе Земли, на какую-то тарахтелку, которая всегда стрекочет где-то под облаками, и никакой Зенон не поможет этому небесному тихоходу обогнать небесного Ахиллеса, который способен без посадки обогнуть планету. Мы даже начали отнекиваться, говоря, что учились на МиГах, и, может, лучше два года будем крутить хвосты истребителям, но строевик и там посулил нам шахтерскую будущность, и мы со вздохом согласились полетать на вертолетах.

Так мы с Дервишем оказались в первой эскадрилье нашего полка. А когда прошли переподготовку, полеты с инструктором, и были допущены к самостоятельным полетам на расконсервированных и обновивших лопасти и двигатели бортах, - тут-то к нам из второй эскадрильи спланировали капитан Артемьев и старший лейтенант Киекбаев. Тут им в качестве праваков были приданы лейтенанты Курочкин и Грошев, а в штатном расписании эскадрильи за ними закрепили двух борттехников-двухгодичников - меня и Дервиша.

Дервиш быстро спелся со своими летчиками. Если с Грозным он, как я и предполагал, увлеченно общался на тему ковки, то с Джамбулом он сразу нашел общий язык, сообщив тому, что татары и казахи - две ветви одного ствола, недаром же их языки так похожи. Дервиш расспросил командира о родне и уверенно поставил диагноз - Джама оказался потомком Джучи, сына Чингис-хана, могила которого, между прочим, находится в Казахстане, недалеко от Джесказгана. Сам Дервиш считал, что он - тимурид, то есть потомок Тамерлана, с которым у него - явное портретное сходство. Грозному Дервиш тоже открыл глаза на его родословную, сообщив, что казаки - коз ак в переводе с тюркского - белый лебедь, - являются остатками войска Тохтамыша, опять же чингизида, которого Тамерлан выгнал в княжество Литовское, куда тогда входила Польша, Украина, Белоруссия, даже Псков и Смоленск. "Короче, - усмехнулся капитан Артемьев, - у меня весь экипаж ведомого - басурмане. Янычары, ети их маму..." Теперь Джама, Грозный и Дервиш получили негласный позывной "Янычары".


Когда выпал первый снег, лейтенанты - и праваки и борттехники - наконец получили новое обмундирование. Бэушное, выданное им сразу по прибытии не то, что не грело, - в нем, выцветшем и залатанном, они смахивали на солдат-старослужащих, благодаря знакомству с прапором-завскладом, донашивавших за офицерами. Новая форма была великолепна от кальсонных пар - демисезонной и зимней - до кожаных перчаток и рукавиц-шубенок. Кожаная летная куртка шоколадного цвета, синяя демисезонка и синяя зимняя на оранжевом меху, такие же штаны-"ползунки", шерстяной свитер цвета какао, унтята овчинные в высоких летных ботинках, унты собачьей шерсти, шлемофоны кожаные - летний и зимний, отрезы на шинели - полевую и парадную, сукно на кители и брюки, даже нож-стропорез, - все это богатство наполнило холостяцкие квартиры запахом новой кожи, теплом овчинного и собачьего меха, небесно-морской синевой.

Теперь нужно было скрепить новую пару, заодно обмыв новую амуницию. Кабаком после шести вечера становилась поселковая столовая. Там было два ряда столиков, настенные горшки с искусственными цветами, фреска на стене, срисованная с открытки к Дню Советской Армии и Военно-Морского Флота СССР, и обшарпанное расстроенное пианино в углу.

В отличие от недавней студенческой нищеты, теперь я был просто сказочно богат. Принятый на полное казенное довольствие - жилье, трехразовое питание в летной столовой по ресторанному ассортименту, одежда - от обычной офицерской формы и шинели до летного обмундирования, которое можно было носить повседневно, - я совсем не тратил свое денежное довольствие, представлявшее собой две зарплаты гражданского молодого инженера. Деньги я рассовывал по многочисленным карманам с замками-молниями, - деньги были в карманах курток и "ползунков" - можно было засовывать руку в любой карман и выуживать оттуда смятые червонцы и четвертные. Так что теперь рестораны меня не страшили, как не страшили они и остальных лейтенантов, и мы скинулись, чтобы обмыть не столько новое обмундирование, сколько начало настоящей службы и зарождение дружной семьи двух боевых экипажей. Капитан Артемьев сказал даже не тост, а длинную вводную в наше совместное будущее. Подняв рюмку с холодной водкой, он выразил надежду, что за год наша пара хорошо слетается, потому что через год, если не случится чего-то непредвиденного с нашим полком, в него снова придет афганская эстафета, и на этот раз за речку отправятся экипажи из нашей эскадрильи. Он пожелал, чтобы к тому времени мы все хорошо подготовились, чему они, наши отцы-командиры, будут всемерно способствовать и содействовать, но если кто-то хочет соскочить, пусть делает это прямо сейчас. Я посмотрел на Дервиша, почему-то считая, что он как буддист и суфий должен быть пацифистом, и на войну идти не захочет. Но Дервиш, не моргнув, чокнулся со всеми своей рюмкой с нарзаном и вместе со всеми выпил. Потом, поймав мой взгляд, наклонился к моему уху и сказал: "Есть такая суфийская мудрость: там, где Всемогущий, там благо, - а Всемогущий присутствует везде, а, значит, и на войне... Ну и вспомни, что я тебе говорил про братство бикташей - именно их дервиши сопровождали армию янычар, рассказывая притчи, поддерживая боевой дух, настраивая на победу, - а иногда и вступая в бой, если возникала такая необходимость. Был такой великий Дервиш Гюль-баба, так он все свои победы совершил деревянным мечом...

А когда были опустошены три бутылки, командир тронул своего ведомого за руку и показал взглядом на пианино: "Покажи пацанам, на что способен боевой летчик..."

Джама не стал сопротивляться. Он вытер руки смоченной в водке салфеткой, потом своим чистым носовым платком, сел за инструмент и аккуратно, двумя руками, поднял крышку. Небольшой зал гомонил, звенел, звякал посудой, бряцал ножами и вилками, но с первыми звуками пианино все стихло. Джама играл поппури из советских эстрадных песен. Возникали и пропадали, как водовороты на быстрой реке, обрывки всем известных мелодий из фильмов - я угадывал "Берегись автомобиля", "Человек-амфибия", "Хронику пикирующего бомбардировщика", "Веселые ребята", и все, что извлекали быстрые пальцы Джамы из недр старого музыкального ящика, все было знакомо нам и всему залу, и когда в конце пианист кивнув на окна, за которыми струился белый тюль первого снега, сыграл "Снег кружится, летает, летает", зал подхватил хором женских голосов: "...и поземкою клубя, заметает зима, заметает, все, что было до тебя". А потом были аплодисменты, заглушившие одинокое "Мурку давай!", и к пианисту потянулись спутники дам - бородатые старатели из местной артели, отмечавшие окончание промывочного сезона, - они почтительно клали на крышку пианино червонцы. Джама делал отрицающие жесты, но командир, встав из-за стола, собрал деньги и, подняв над головой пачку "красненьких" громко сказал: "Мужики, это был концерт не для денег, а для души. Поэтому от нашего столика - вашим столикам, для всех присутствующих дам - шампанского, фруктов, и бутербродов с икрой!" Так началась наша настоящая армейская жизнь.


Слетались мы довольно быстро. Хотя жесткого соблюдения штатного расписания в полку не было - на моем вертолете могли летать и другие летчики, но командир был дружен с нашим комэской, и тот чаще составлял плановые таблицы с учетом пожеланий Артемьева летать двумя нашими экипажами. Наступила зима. Мы бороздили морозную синеву над белыми просторами Приамурья, - полеты в зону, на полигон, на прыжки, учебное десантирование, к пограничным заставам на Амуре, переброска грузов, личного состава, продовольственные и вещевые рейсы по линии военторга, - колеса наших машин постоянно висели в небе, если позволяла погода. Когда же с востока приходил буран, и аэродром заметало по носовые остекления вертолетов, нам оставалось только топить печку в эскадрильском домике и сменять друг друга, вручая согревшимся переходящие деревянные лопаты, которыми чистили стоянки и рулежные дорожки, - на полосе, которая в основном была нужна гигантам Ми-6, тарахтели бульдозеры и гудели грейдеры. А вьюжными вечерами оба экипажа собирались на одной из холостяцких квартир - иногда приходил и женатый Артемьев, - жарили картошку, открывали тушенку, разбавляли спирт питьевой этиловый, пили, ели, говорили все сразу, иногда пели хором, лампочка над столом в зале была желтая, окна были синими, и к стеклам с той стороны то и дело прилипали носами любопытные снежные хлопья. Так прошла зима. В феврале были большие учения. Взлетев с нашего аэродрома вереницей в несколько десятков машин, мы разлетелись по всему Приамурью, заглядывая в Забайкалье, Якутию, Хабаровский край, присаживаясь в поля высокой сухой, прилизанной ветром травы, на серый поземистый лед Амура, на пики Алтая. Март провели в командировке - два наших борта месяц работали на прыжках. Весна была скорой, солнце светило все ярче, снег таял, небо обретало почти летнюю синеву, и в этой синеве стрекотали два вертолета, а под ними прыгуны в разноцветных костюмах с клапанами-крыльями сходились, выстраивая фигуры и этажерки, разлетались, крутили сальто поодиночке, пикировали, выходили из пике, планировали, раскинув руки, открывали купола перед самой землей и, заложив вираж, ступали носком в пятачок на расстеленном полотнище. Тренировалась сборная округа. После прыжков командир и Джама еще с часок учили своих праваков - а заодно и нас с Дервишем - летать. Самолетчик Грозный был в таком же положении, что и я, и даже хуже - чтобы начать его учить пилотировать вертолет, нужно было вначале отучить его от управления самолетом. Этот час - от заката до темно-синих сумерек - мы то носились над желтыми полями, с островками талого снега, отрабатывая слетанность пары, то зависали, гоняя волны по сухой траве, то рулили на высоких амортстойках, и взлетали, поднимая сначала хвост и вставая на переднее колесо, - командиры учили нас, пока на небе не загорались звезды, и земля становилась безвидна, тогда, включив аэронавигацию, мы подлетали на аэродром, выключались, чехлили машины и шли к штабному автобусу. Налетавшись за день, вечерами мы либо валялись в номере кэчевской гостиницы, либо сидели в одном из двух ресторанчиков городка. Несмотря на ежедневные полеты, мы были счастливы свободой от построений, нарядов, и особенно от близости начальства, весеннее небо, знакомство с официантками местной летной столовой и их подружками-медсестрами местной больнички, танцы в ресторанчике с последующим перемещением по квартиркам деревянных бараков, где топятся печки и над круглыми столами висят люстры с желтыми матерчатыми абажурами, - это была репетиция летнего почти двухмесячного отпуска, над горизонтом которого сверкали зарницы нашей войны.


## Дневник будущего писателя


Чтобы продолжить, ничего не сочиняя, нужно обратиться к единственному, оставшемуся с того времени, правдивому источнику.

Тетрадь эту я купил в одном из книжных магазинов Бухары - увидев толстый белый обрез ее страниц, вдруг понял, что просто обязан ее приобрести сейчас, чтобы там, за речкой, начать заполнять ее страницы, записывая день за днем все, что будет происходить со мной. В тетради должен был остаться подробный отпечаток войны, который, когда я вернусь (если вернусь - стучим три раза), нужно будет раскрасить, прорезать сюжетные ходы, - и роман готов, останется только разослать его по редакциям, которые тут же начнут борьбу между собой за право первой публикации "Тихого Дона" современности. Там дуют ветры перемен, но нет еще правдивого романа про эту войну. Воображение мое, разогнавшись, влетало на горку и замирало, услышав телефонный звонок, - я поднимал трубку, и знакомый, слегка картавый, голос говорил: "Здравствуйте, меня зовут Григорий Бакланов, хочу предложить вам опубликовать ваш роман в журнале "Знамя" с последующим изданием книги максимальным тиражом..." После разговора с Баклановым воображение мое плавно съезжало с горки в заснеженное Переделкино, в мою дачу рядом с дачами Вознесенского и Ахмадулиной, - там было все бело от снега, я сидел за столом у окна, за моей спиной теснились от пола до потолка книги, и я писал что-то большое и умное, совсем не про войну - она была только входным билетом в большую литературу, а, когда у билета оторван "контроль", этот пропуск можно выбросить в урну. Все-таки, война - не тема для великой книги, - думал я, - это просто мордобой в большом масштабе. Хотелось же чего-то огромного, но сплетенного из тончайших нитей чувств и разума, - что-то похожее (но на порядок совершеннее) на книги Гессе, Маркеса, Картасара, Боргена, Музиля, вместе взятые, - они уже давно были пережжены в тигле моего подсознания, оставалось только выпустить драгоценный пар в колбу сюжета. Война такой колбой служить не могла. Сто лет одиночества одинокого волка, маленького лорда, человека без свойств требовали уединенности как автора, так и героя. С местом уединения автора все решалось просто - Переделкино, зима, нелюдимость молодого писателя - говорят, был контужен (хорошо бы шрам на щеке - не очень большой, но и не маленький - ровно из тех, что украшают мужчину). Что касается темы, то она была пока не до конца ясна. Тема проходила где-то по горам на горизонте сознания, - проходила величественно и страшно, как тот гигантский конь с гигантским всадником без головы, в которого стрелял старый Зеб Стамп. И сам нелюдимый писатель со шрамом на щеке, пишущий за столом у окна, был в центре этой темы, потому что писал нечто такое, что исчерпывало смысл жизни этого писателя - и мира вообще. А когда темнело, писатель зажигал керосиновую лампу, и продолжал писать - теперь наедине с ночью, - иногда поднимая лицо и глядя в незадернутое окно на своего двойника, глядящего на него из темноты. Представляя себе эту картинку, и слыша музыкальную тему Всадника без головы, я покрывался мурашками...

Но, чтобы картинка воплотилась в реальность, нужно записать войну. Нужно просто вести дневник, для чего и была куплена черная тетрадь. И я начал его вести.

На первой странице синей шариковой ручкой были нарисованы островерхие, похожие на шатры, горы и два вертолета, судя по овалам несущих винтов, вошедшие в разворот. В небе над вертолетами висело слово "Сабзавар". Вторая страница оставалась чиста, третья начиналась с записи:


13 декабря


Не хотел начинать записи в предбаннике войны, но придется. Может оказаться, что эта запись станет первой и последней (не крайней) записью в моих военных записках. Мы уже три недели проходим горно-пустынную подготовку в специальном вертолетном полку под Бухарой. Машины здесь - Ми-8 МТ (модернизированные транспортные) - просто звери в сравнении с нашими амурскими "тэшками", они не хотят садиться даже на малом газу. Летаем на "пределе" над пустыней, садимся на барханы и меж барханами, крутим между этими волнами песка слалом, учимся использовать складки местности, красться, не всплывая винтами над песчаными гребнями, рискуя цапнуть висящими лапами землю (вернее, все тот же песок). Поднимаемся в горы, напоминающие на восходе и закате куски рубленого мороженого мяса, днем же искрящиеся снежными вершинами, как сахарные головы. Садимся на заснеженные площадки между вершинами, мостимся одним левым колесом на пятачки скальных выступов (я открываю дверь и прыгаю на вылизанный ветром льдистый камень, показывая возможность высадки десанта, и главная трудность этом мероприятии - вернуться обратно, бросившись грудью на пол в проем двери, который плавает перед тобой на высоте твоего лица, потому что амортстойки шасси почти не обжаты, вертолет висит, только касаясь колесом площадки, а под днищем его, под обрезом двери - пропасть, в которую нужно стараться не смотреть. Конечно, я выпрыгиваю, стянутый поверх куртки страховочным поясом с удлиненным тросиком, - на тот случай, когда я прыгну назад, а вертолет качнет порывом ветра, который в горах налетает внезапно, и мне придется промахнуться, и я лягу грудью не на родной рифленый пол, а на восходящий из пропасти поток, который поднимает орлов, но откажется поднимать меня, - тут-то и пригодится стальной тросик, на котором я и повисну со сдавленным криком...

В который раз покрывшись мурашками при этом воспоминании, думаю: хорошо, есть, что вспомнить. Кажется, теперь вспоминать будет нечего.

Но - к делу. Сегодня - суббота, вечер. Был звонкий солнечный день - настоящая золотая осень (середина декабря в Узбекистане), в прозрачном прохладном воздухе раздавались тугие удары по мячу, крики, свист, смех, - на плацу перед казармами экипажи "восьмерок" и "двадцатьчетверок" играли в футбол. Отыграв первый тайм в воротах, я сменился - желающих было много, - и пошел бродить по военному городку, по его дорожкам, как по осенним аллеям, задирая голову, подставляя лицо голубому небу и еще греющему солнцу, блаженно прикрывая глаза и слушая где-то в детской памяти потрескивающее шипение пластинки и глуховатый голос - "листья осенние медленно падают в нашем старом, забытом саду". Прошел мимо столовой, миновал несколько стендов, на которых солдаты маршировали, высоко поднимая ноги, отдавали честь, поворачивались через левое плечо, подошел к крыльцу штаба, и, уже оставляя дверь за спиной, услышал разговор двух выходящих на крыльцо. "Ну, ты понял, - сказал голос командира эскадрильи, - приказ доведен, отправляй всех по своим частям..." Я замедлил шаг, даже остановился, делая вид, что копаюсь в карманах в поисках сигарет. Неужели, отбой? Тут голос начальника штаба сокрушенно сказал: "Так их у нас целых девять человек - шесть борттехников и трое в ТЭЧи, - кем я такую дыру заткну?" Голос командира отвечал: "Не впервой. Делай запрос на одиночные замены по округу, - в министерстве обороны решили больше двухгодичников на войну не посылать, что я могу сделать?"

Я достал, наконец, сигареты, закурил - руки мои тряслись, - и пошел быстрым шагом по дорожке, чтобы свернуть на первом же углу, и вернувшись к плацу, где все наши, еще ничего не подозревая, бегали, разрумянившись, за мячом.

Впрочем, бегали не все. На крыльце нашей казармы сидел на лавочке Дервиш. Он читал купленную в книжном магазине Бухары книгу про гражданскую войну в Средней Азии.

- Готовишься? - сказал я, подходя. - Вся твоя подготовка коту под хвост. Нас выгоняют домой!

- Кого - нас? - спросил Дервиш, поднимая голову. - Нас с тобой или всю эскадрилью?

- Всех двухгодичников, - сказал я и передал подслушанный разговор комэски с начштаба.

- Ну, значит, не судьба, - сказал Дервиш и снова уткнулся в книгу.

Возмущаться я не стал - я хорошо знал Дервиша. Я дождался окончания игры - мы выиграли у "крокодилов" - и, отловив в толпе командира моего экипажа, взволнованно изложил ему суть дела.

- Извини, брат, - развел он руками. - Если это спустили сверху, тут даже комэска ничего не может исправить. Ну, пойдем, для очистки совести, сходим к начштаба...

Начштаба сказал, что, если бы все зависело от него, он бы нас оставил, борттехников не хватает, но от него не зависит ни-че-го. Резоны у командования, видимо, следующие: скоро - вывод, решили, незачем рисковать жизнями гражданских, по сути, молодых специалистов. "В стране - перестройка и ускорение, а если вас перебьют, кто будет ускоряться? - улыбнулся он. - К тому же, у вас увольнение в запас летом, придется искать вам замену посреди срока всего состава эскадрильи, ждать, вводить в строй, а там уже и общая замена. Так что, радуйтесь, что не попали на войну, возвращайтесь в свои части, дослуживайте спокойно, и - на свободу с чистой совестью!"

Я начал свыкаться с мыслью, что вернусь домой без подвига, без славы. Там, конечно, можно будет врать, что был в приграничной зоне, месяц выполнял задания по переброске на территорию Афганистана разведывательных и диверсионных групп из Союза, которые по окончании их работы забирал обратно. Идея показалась мне интересной - летают же с аэродрома в Марах бомбардировщики бомбить духовские базы, почему бы не создать на границе вертолетный отряд просачивания, нацеленный, к примеру, на уничтожение караванов с наркотиками, проникающими в нашу Среднюю Азию. В принципе, можно и роман написать - пустыни и горы я уже повидал, на полигоне постреляли, побомбили. Жить герои-летчики будут вот здесь, вечерами сидеть в кафе и ресторанах Бухары, главный герой влюбится в узбечку, она окажется связная контрабандистов, а там, за речкой, он спасет девушку-пуштунку, она влюбится в него, он попадет в плен к афганским контрабандистам, она поможет ему бежать и погибнет сама. А когда главный герой вернется, он накажет узбечку, ох, как накажет!

Этот замысел поднял мой упавший было дух. Теперь, пока не прибудет замена, и нас не отправят обратно в часть, буду записывать то, что происходит здесь - полеты, пейзаж, люди, - делать подмалевок для будущего романа, который потом пропишу сюжетно. Прописывать буду уже в своей части, где мне еще год дослуживать, и, когда уволюсь в запас, роман будет готов!


20 декабря


Нас все-таки взяли! "Благодарите армейский бардак, - сказал нам начштаба. - Но в связи с тем же бардаком не гарантирую, что через неделю-месяц к вам пришлют замену. Или не пришлют. Так что, воюйте спокойно..."

После обеда наш командир собрал свою пару и повел нас в баню. Обыкновенная городская баня, никакой восточной экзотики, - скользкие каменные скамьи, шайки оцинкованного железа, облезлые веники, мокрый пар, поддаваемый откручиванием вентиля на трубе. Каждые пять минут один из нашей шестерки по очереди выходит в предбанник, чтобы проверить - не выносят ли нашу одежду. В зоне воровского внимания - наши куртки. У одних - демисезонки - синие, как небо, с цигейковым воротником, с силовыми замками, нагрудными карманами, (левый - кобура с шнурком для пистолета), на стеганом ватине, с непромокаемой прокладкой, с золотыми буквами на левом рукаве "ВВС СССР" (Дервиш свое золото с рукава соскоблил, - ему почему-то было в лом выглядеть летчиком, или же он считал, что куртка и без надписи громко заявляет о его принадлежности). У других - шевретки, - традиционные кожанки советских летчиков, того же фасона, что и демисезонки, только воротник вельветовый съемный, под шевретовой кожей шоколадного цвета - теплая съемная подкладка, - эту куртку я и сейчас считаю лучшим осенне-весенним прикидом для мужчин, тогда как капитан Артемьев называл ее "одежонкой для форсажа" - только пофорсить, поскольку в демисезоны в ней жарко, зимой холодно, и все ее предназначение - не дать хозяину быстро сгореть при пожаре в кабине..

Вышли из бани в холодеющий закат, стояли, распаренные. В банном киоске узбек в белом, не первой свежести, фартуке, держась за деревянную ручку пивного крана, отказал нам в пиве.

- Что, здесь тоже, как у нас в гарнизоне, в офицерской форме спиртное не продают? - спросил Грозный.

- Да клали они на твою форму, - усмехнулся Тарантелло. - Сразу видно, душара. Наверняка, родня у него за речкой.

- Пойдем в наше кафе, - сказал командир, - там нам всегда рады.


Кафе было недалеко от нашей части, мы там бывали каждый субботний вечер. Здесь у нас был свой столик в углу возле изразцовой стенки, за которой топилась печь, - и холодными вечерами было приятно сидеть у дышащей теплом восточной глазури с переплетением сказочных птиц в сказочных цветах. Хозяином был узбек средних лет - он всегда выходил к нам навстречу, обнимался с командиром и провожал нас к столу. Через несколько минут на столе уже дымился бухарский шашлык, румянился свежий лаваш, стояли пиалы с мантами в горячем бульоне, на блюде краснела гора нарезанных, посоленных-поперченных помидоров с зеленью, - и среди этого изобилия возвышались две запотевшие бутылки водки "Пшеничной" и две тепло поблескивающие бутылки армянского коньяка. И отдельно тетенька приносила фарфоровый чайник и чашку с блюдцем, - в чайнике настаивался зеленый чай для единственного непьющего в нашей компании.

Так было и сегодня. Мы пришли с вечернего бесснежного морозца, разделись и расселись вокруг стола, наслаждаясь волной тепла, запахов, предчувствием первой рюмки

- Ну, что, орлы, - сказал командир, разливая, - наша крайняя поляна на родине. Не буду вас пугать предстоящей работой. Нормальная военная работа. Если будем выполнять ее руками и с головой, все вернемся в том же здравии, а то и здоровее, - водки и ее более вредных разновидностей там поменьше, чем здесь, риска погибнуть в кабацкой драке точно меньше,. На своем опыте могу вас уверить - время пролетит быстрее любого летательного аппарата, и будем здесь же пить водку, возвращаясь домой. Глазом не успеете моргнуть...


22 декабря


Прилетели на Ил-76 из Ташкента в Сабзавар. Несмотря на самое дно года - зимнее солнцестояние, - солнце здесь совсем не старое, наоборот, греет, как у нас в день весеннего равноденствия. Что же будет летом?


25 декабря


Писать некогда - летаю уже три дня. Осенью здесь появились "стингеры", поэтому забираемся до 6000 (у кого мощей хватает) и бороздим там почти в безвоздушном пространстве, постоянно засыпая от нехватки воздуха. Инженер обещает поставить кислородное оборудование, летчики не хотят - говорят, где-то в кислородный баллон попала пуля, взрыв был посильнее, чем при попадании того же "стингера". Все хотят упасть на предел - там и дышать есть чем, и повеселее будет. А пока от посадок в стиле "кленовый лист" - просто падаем, крутясь по спирали, - болит голова. Хорошо еще, при моей искривленной носовой перегородке не распирает лобные пазухи, - говорят, это непереносимо.

Сабзавар - городишко древний. Он уже был древним, когда здесь в свою Индию проходил Александр Македонский. Имя городка переводится как "владеющий зеленью" - но, наверное, зелень эту вытоптали и съели лошади и козы Александрова войска. Во всяком случае, всю зелень, которую я здесь видел, составляют несколько сосен в расположении госпиталя, - над ним мы проходим на первых витках набора высоты. Чем выше поднимаемся, тем хуже видимость, несмотря на безоблачное небо. Рыжая земля тонет в рыжей дымке - пылевая взвесь поднимается потоками нагретого воздуха до высот, где эти потоки, остывая, теряют свою подъемную силу. Мы на своих эшелонах в 5-6 тысяч точно дышим пусть и разреженным, но чистым воздухом - здесь так холодно, что на четырех тысячах я уже включаю печку, - а противообледенительную систему - и того раньше.


1 января


... А никакого Нового Года и не было. В полночь я тарахтел на привычных уже шести километрах - а ночью ниже и не получится - тут даже среди пустыни может выситься горный кряж, не говоря уже о горных грядах к северу и к востоку от Сабзавара. Особенность местных ночных полетов - невероятная звездность верхней полусферы, и абсолютная чернота нижней, - здесь нет электричества, и только две-три красные искорки костров, мерцающие внизу, свидетельствуют, что под нами - твердая поверхность, а не бездна второй - беззвездной - половины Вселенной. Этой ночью мы летали на заставу в горах за желтушным солдатом. Садились на площадку с горящими в лунках кострами - их видно только сверху. Потом летели назад под млечным сиянием, над черной землей, приборные доски тускло светились красным проявочным светом. На такой высоте и в такой темноте не было смысла сидеть за пулеметом, и я устроился на откидном сиденье в проеме двери. Едва задремал, как в дверь постучали. Это был доктор. Он сказал, что по его командирским только что наступил новый год, и за это не грех выпить - он протянул командиру маленькую металлическую фляжку. Командир взял, понюхал, сказал "будем считать, что выпил, а свободные от вахты могут сделать по глотку, все равно ни тот, ни другой сейчас мне не помощники". Мы с правым сделали по глотку разбавленного спирта. Доктор тоже глотнул, предварив глоток тостом, чтобы следующий новый год все встречали дома живые-здоровые. Впереди, на горизонте, под созвездием Овна молочно засветилась туманность нашей взлетно-посадочной полосы.


20 января


По-прежнему ничего не происходит. С утра возили почту - мешки с письмами увезли на границу, оттуда доставили мешки с письмами из дома. Конечно, не все пользуются нашими услугами воздушных почтальонов. Есть другой путь - отдавать письма отпускникам и заменившимся, чтобы они бросили их в почтовые ящики Ташкента, Термеза, Кушки, - и родным эти письма придут со штемпелем обыкновенной, а не тревожной полевой, почты. Так делаю и я, - пусть мама думает, что мы служим рядом с войной, но войны не касаемся.


22 января.


Прошел месяц, а я еще не описал обстановку. Хотя, наверное, эта неторопливость закономерна. Чтобы осмотреться и пообвыкнуть к новым условиям, нужно время. Месяца вполне хватило, чтобы привыкнуть к точке нашего, как говорится, стояния. Точка эта представляет собой выпиленный в невысоком ровном горном плато двумя речками остроугольный, похожий на утюг кусок скалы. Издревле он был облюбован людьми, которые и поставили здесь крепость - прямоугольник примерно 1 на 2 км из высоких (5 м) глинобитных стен с угловыми башнями (усеченные конусы) и четырьмя воротами, выходящими на четыре стороны света. Северные ворота называются Гератскими, восточные - Мешхедскими, южные - Кандагарскими, западные - Джелалабадскими. Крепость сейчас заброшена, город разлегся своими глинобитными кварталами внизу, на двух берегах речки, - и это понятно, на плато, где древние построили крепость, было безопаснее, но не было воды. А вот мы, исходя из соображений той же безопасности, обосновали свою базу на плато, пробурив несколько артезианских скважин и обеспечив тем самым себя чистой холодной водой в больших объемах - можем позволить себе ежедневно менять воду в большом бассейне у бани, мыть не только жилые помещения, но и технику. Сверху плато с острым носом и с бетонной взлетно-посадочной полосой сильно смахивает на огромный авианесущий и одновременно десантный корабль. Слева от полосы (если смотреть на север, куда направлен нос нашего корабля, располагаются стоянки вертолетов и самолетов. Наша отдельная вертолетная эскадрилья состоит из двенадцати Ми-8, двенадцати Ми-24, и двух откомандированных к нам неизвестно откуда Ми-6. Самолетный парк разношерстней - здесь есть представители всех родов и видов - разведчики, истребители, истребители-бомбардировщики, перехватчики, штурмовики, - нет только больших транспортников, но они каждый день садятся на нашу ВПП и взлетают с нее. Полоса для нас - такая же градообразующая, жизнеобразующая смыслообразующая сущность, как река для аборигенов, - мы лепимся вокруг нее, как сабзаварцы возле журчащей по камням воды. У нас такие же, по линейке расчерченные улочки, только вместо глинобитных маленьких крепостей с высокими дувалами, выпуклыми и плоскими крышами - фанерные, крашеные военно-зеленой краской бараки-модули с двумя рядами комнат-кубриков, разделенных темным коридором. Отличие только в том, что наши домики не стоят у самой реки-полосы, а отделены от нее стоянками вертолетов и самолетов с одной стороны, и парками техники мотострелковой дивизии с другой - танков, бронетранспортеров, боевых машин пехоты, кунгов связи, цистерн "наливников", передвижных кухонь, ремонтных мастерских, и другого железа на колесах и гусеницах, которое никогда не засыпает полностью - все время рычит, дымит, пылит, сияет огнями, стреляет из пушек и пулеметов то на полигоне, то на площадке перед выходом колонны в рейд. Когда мы возвращаемся на базу ночью, она особенно похожа на гигантский авианосец в ночном океане - подсвеченная полоса, тусклые квадраты жилых городков, движение техники и людей на верхней палубе, - корабль идет сквозь ночь, переваливая ее длинные невидимые волны, огибая торчащие невидимые скалы, - и огни его - единственный свет в океане земной темноты - отвечают мириадам звезд верхнего мира...


13 февраля


Я вернулся в свой кубрик. Там все спали, всхрапывая, всхлипывая и вскрикивая. Спал и вернувшийся раньше меня Дервиш. Он не любил нарушать распорядок. Я достал из прикроватной тумбочки толстую тетрадь в черной клеенчатой обложке, прокрался на кухоньку - отгороженный двумя шкафами угол - заварил чай и открыл тетрадь.

Пью чай, и пытаюсь записать вчерашний уже день. Перечитав несколько исписанных страниц, я вздохнул изадумался: как описать то, что случилось сегодня, вернее, уже вчера?. Возникло ощущение вязкости тетрадного листа - как-будто звонкий скользкий лед подтаял, стал рыхлым, и перо моей чернильной авторучки, вдруг потеряв легкость скольжения, начало погружаться в бумагу, заставляя мою внутреннюю речь спотыкаться и падать, ушибая колени. Я удивился - вот он, мой первый бой, стоит у меня перед глазами, еще горячий, дымящийся, гремящий, гудящий струнами нервов, - только дай волю своему перу, и... Но не тут то было. Ручка трепещет в пальцах, но я не могу найти не то, что первой фразы - нет даже первого слова. Первый, первый, первый, бой, бой, бой, - крутят пальцы стило, - и, чем дольше длится это мгновение, тем сильнее моя неуверенность, перерастающая в уверенность невозможности взять сейчас, и так же свободно, как были написаны предыдущие страницы, взять и написать, как, наконец, случилось то, что я так долго ждал. Вспомнился вдруг мой первый дневник, который оборвался в шестом классе на записи "Сегодня со мной случилось то, чего никогда еще не было. Не могу передать словами". Это был день, когда я впервые поцеловал девочку по-настоящему, не в щечку. После поцелуя мне, кажется, отшибло память и все системы ориентации в пространстве и времени, - уже в густых сумерках я вдруг огляделся и увидел, что ноги занесли меня куда-то на край городка, и, если бы не глубокий снег, в который я вошел, сойдя по прямой на повороте с дороги, я бы, возможно, ушел бы, лихорадочно бубня и улыбаясь, дальше, за мост, за лес, через морозную, звездную ночь...


...Попил чаю, сходил покурил, вернулся, снова пытаюсь написать этот бой. И понимаю, что его нельзя написать. Во всяком случае - сейчас. Такой горячий кусок жизни я не могу перевести в знаки, положить на бумагу. Не потому, что прожжет, нет, - наоборот, упадет холодной медузой, и к нему не то что пальцами - взглядом притронуться будет противно... Вдруг понял - здесь писать нельзя, - не могу объяснить, просто чувствую - это дурная примета - записывать то, что было здесь, чтобы прочитать потом, уже там. А потом окажется, что читать не придется, - сглазил автор, записывая не оконченное Провидением. Поэтому я лучше подожду с литературой...


## День второй. Утро.


Разбудили меня птичьи пересвисты за окном и солнечное тепло на щеке. Некоторое время я лежал и думал - хорошо быть гостем у такого хозяина, как Тихий. Не надо подстраиваться под его распорядок, о моей свободе спать мы договорились, могу сейчас встать и спуститься, могу лежать, пока не почувствую запах кофе.

Впрочем, хозяин, кажется, и сам спал, - снизу не доносилось ни звуков посуды, ни запахов того же кофе или яичницы. Судя по солнцу в спальне, время близилось к обеду. Я обратил внимание, что одно окно выходило на юг - сейчас там было солнце, а другое - на запад, к реке. Значит, это была спальня нормального человека, решил я, поскольку терпеть не могу, когда солнце будит тебя сразу после восхода. Я встал и подошел к окну с видом на реку. Когда вставал, заметил, что на круглом столике у кровати стоит запотевший стакан с мутной жидкостью. Понюхал, заранее приготовив гримасу отвращения, но это оказался холодный капустный рассол. Я стоял у окна и с наслаждением попивая рассол, смотрел на бликующую рябь разлива. Ночной случайный снег уже стаял, а вчерашний ветер не унимался. Я еще раз удивился месту, которое Тихий выбрал для жизни.

Дом Тихого, в котором я гостил несколько дней, стоял на вершине утеса. Напомнить об этом нелишне, хотя бы по той причине, что утес был совершенно не пригоден для строительства до прихода Тихого из армии. Острая каменистая вершина его была самой высокой точкой высокого берега, Тихому отдали этот участок как участнику войны, он пригнал бульдозер, который срезал ножом вершину утеса до скальной основы, разровнял и расширил площадку, окружил по периметру опалубкой, вылил туда невесть сколько самосвалов бетона, чтобы потом вывалить в эту тарелку несколько самосвалов чернозема, привезенного с пустых, переставших засеваться полей. Но плодородный гумус он постелил, когда построил дом. Мог бы поставить хороший сруб, но ему был нужен каменный. Точнее - красного кирпича.

- Дерево мне нравится, - сказал Тихий. - Все в нем хорошо, кроме внезапной смертности от огня. Или от грибка обыкновенного, - вон, у бабушкиного дома нижние венцы отрухлявели... Потому мы до сих пор в такой попе, что дерева у нас хоть попой ешь, веками строим и горим, никакой исторической памяти места. В Европах весь лес еще в античность извели, начали из камня строить. Даже Азия - помнишь крепость возле Фараха - глина-сырец, а с Македонского до нас дожила и еще столько же проживет. Вот и мне захотелось что-то крепкое соорудить...

Он строил дом в одиночку. Сам месил в железной тачке раствор, сам клал кирпичи - любил каменщицкое дело со стройотрядов, где строил котельные и коровники. Клал аккуратно - заводил углы, стягивал их бечевкой, все время проверял уровнем и отвесом, связывал ряды "тычками" поперек и прутьями арматуры повдоль, не забывал расшивать сырые швы, - и, уходя каждый вечер, все время оборачивался, любуясь приростом красных своих стен. Сам копал и бетонировал подпол и выгребную яму, сам резал и вставлял стекла, штукатурил, настилал полы, сам спроектировал и выложил печь - с двумя камерами сгорания, расположенными под прямым углом, - одна выходила зевом в баню, вторая - в большую гостиную. В плане дом был крестообразен - спереди и сзади по веранде, по бокам - пристрои с кухней и баней. Передняя веранда была открытой, с кирпичным барьером, задняя - такая же, но застекленная, над передней нависал балкон как продолжение одной из трех комнат на втором этаже, и с него открывалась даль реки и заречья. С веранды эта даль просвечивала только после листопада и до распускания почек деревьев фруктового сада, высаженного Тихим перед домом со стороны реки. Первым полукольцом росла слива, вторым - вишня, третьим - яблоня. Сад стоял на почве, приготовленной Тихим по какому-то старому рецепту, - он ведрами таскал ил с реки, выстилал им, вымораживал зимой, настилал навоз, сыпал золу, поливал своим потом, - и саженцы принялись, сад встал зеленой стеной, закрыл дом и двор от северо-западных ветров.

Верхушки садовых деревьев были вровень с балконом, значит, и с полом второго этажа, и, стоя сейчас у окна, я представил с завистью к владельцу дома, какой вид открывается отсюда летним погожим вечером. Пока же сад перед домом был гол, и сплетение его ветвей напоминало верхушку огромного черного перекати поля, принесенного ветром и зацепившегося за одинокий дом на утесе.

На улице с южной стороны раздался скрип, словно кто-то качался на качелях. Я подошел к другому окну и увидел внизу Тихого. Голый по пояс, в спортивных штанах и кроссовках, он занимался на маленькой спортивной площадке возле дома. Скрипели полиспасты самодельного тренажера - Тихий тягал подвешенные на тросах блины от штанги. Потом перешел к наклонной доске, долго, лежа вниз головой, качал пресс, потом подтягивался на турнике, делал подъемы с переворотом, потом прыгал из низкого приседа вверх, потом перешел к большой боксерской груше и начал обрабатывать ее потертую кожаную поверхность кулаками, потом отжимался от деревянного настила на каждой руке поочередно. Встал, потянулся, попрыгал, расслабляясь, увидел, что я смотрю из окна, помахал. Дежавю, - подумал я, подняв в ответ руку, - он ничуть не изменился с того дня, когда я увидел, как он занимается на нашей маленькой спортплощадке за нашим эскадрильским домиком. Кажется, даже штаны те же, как и мышечный рельеф обнаженного торса, - разве что тогда торс этот был загорелым, несмотря на март. Но март на широте Сабзавара по солнечному накалу соответствует июню в Ленинграде.


## Сеть на караван


В том марте наша пара уже плотно работала с группами Тихого и Васи. Шла операция "Барьер", смысл которой, если коротко, состоял в том, чтобы бить караваны с оружием у самой границы, не давая им скинуть весь груз на перевалочных базах, откуда этот груз расходился мелкими партиями, которые отследить намного труднее. На иранской границе барьер караванам должны были поставить фарахрудский спецназ, сабзаварский разведбат, и два гератских мотострелковых полка. Наш разведбат выделил на досмотр караванов две группы. Сабзаварская дивизия, которой принадлежал разведбат, дислоцировалась по восточную сторону от взлетно-посадочной стороны, тогда как гарнизон авиабазы лежал через полосу напротив. Чтобы не суетиться, командование решило - досмотровые группы будут дежурить на аэродроме, меняясь через месяц вместе со всем своим скарбом, состоящим в основном из вооружения и боеприпасов. Для жилья на правой половине аэродрома, сразу за технико-эксплуатационной частью, в открытом капонире поставили две палатки для солдат - двухъярусные кровати, печка-капельница, - и балок для двух офицеров. Первыми на дежурство по досмотру караванов заступили Тихий с Васей.

- Извините, наши летучие братья, - сказал Тихий, явившись к нам в модуль, - но у нас так и не появилась бээмпэ взамен сгоревшей, все никак не решатся новую технику пригнать, думают, что скоро вывод, надо старую по обочинам распихать...

- Ты и в самом деле с начальником разведки на короткой ноге, - сказал ему командир. - Мою пару тебе придали в услужение. Но это неплохо, все лучше, чем начальство и фельдъегерей возить или полуторкой работать, по заставам шнырять с грузами...

На караван мы уже летали, но случайно, когда вдруг меняют задание, и приходиться выбрасывать с бортов уже готовый к взлету, какой-нибудь несрочный груз, и впускать лязгающий оружием досмотровый взвод. На досмотр я летал пару раз, и ничего интересного не случилось. Оба раза караваны были небольшие, караванщики после моей очереди вдоль цепочки верблюдов покорно останавливали караван и поднимали руки. Пока выскочившие из чрева вертолета солдаты шмонали верблюжью поклажу, караванщики так и стояли с поднятыми руками, не опуская их даже когда ведущий борт пары взлетал, накрывая их пыльным вихрем, - все это время над караваном барражировал ведомый, держа его под прицелом.


- Да, не те здесь караваны, не те, - говорил командир разочарованно, - Вы, ребята, даже не представляете, какие особи водятся на кандагарском участке границы! Однажды мы забили караван в полтораста верблюдов. Они нас самих чуть не забили, с ближайшего кишлака к ним помощь подошла, а мы спецназ даже подобрать не можем, их к горе прижали, из минометов уже начали крыть. Пришлось и "крокодилов" на помощь звать, и бронегруппу. Справились! Как говорил генерал Чернота, прелестный был бой, преле-естный!Утро, солнышко, а не жарко, тепло, а не жарко... А тут духи не боевые какие-то, хозяйственные - одеяла, чайники...

То же самое он сказал Тихому, закончив, что на большую добычу вряд ли стоит рассчитывать. Тихий возразил:

- И, тем не менее, местные духи все это время пополняли свой боезапас. Значит, караваны идут, причем из Ирана, и проникают они, в основном, на нашем, сабзаварском, участке. Здесь и рельеф не слишком гористый, и зеленка, - есть, где прятаться днем. Идут они, в основном, ночами. Если днем - почти сто процентов - мирные. Их вы и досматривали. Нужна работа по сбору разведданных и только потом - по их реализации. И твой кандагарский опыт, товарищ капитан, - сказал он готовящемуся возразить командиру, - нам понадобится в первую очередь...

Командир промолчал, только пожал плечами - все еще скептически, но уже соглашаясь. И, когда началась работа, он вместе с Тихим и Васей принял самое азартное участие в разработке планов. Как-то раз я захотел поприсутствовать на одном из таких собраний трех командиров, посмотреть и послушать, как настоящие военные планируют боевую операцию. Когда я, постучавшись, открыл дверь и вошел в балок с шутливым "разрешите присутствовать", все трое, подняв головы от карты, над которой склонились, посмотрели на меня.

- Что-то случилось? - наконец спросил командир.

- Да нет, - сказал я, - просто хотел посмотреть, как коллективный чапай думать будет.

Моей шутке засмеялся только Вася. Командир переглянулся с Тихим, подошел ко мне, взял за локоть, ненавязчиво разворачивая меня к выходу.

- Слушай, - сказал он ласковым голосом, - а сколько у нас на борту пулеметных цинков?

- Лента в пулемете и пять цинков под скамейкой, - ответил я. - Обычный мой запас.

- Мы тут подумали, - сказал командир, - нужно больше. Встрянем в заварушку, все вылетает в секунды, сам знаешь. Вдруг еще в двери пулемет придется ставить. Так что, будь добр, и Дервишу передай, - добавьте еще столько же...

- Погоди, - сказал Тихий, - я вам сейчас помощника подгоню, моего пулеметчика. Он это дело любит - ленты набивать...

Мы вышли из кондиционерной прохлады балка в мартовский, жаркий уже полдень.

- Уржум! - крикнул Тихий в сторону капонира с палатками, и, когда из ближней палатки выскочил боец и подбежал к нам, на ходу застегиваясь, сказал: Поступаешь в распоряжение товарища лейтенанта, поможешь набить ленты для наших вертолетов. Задача ясна?

- Так точно, товарищ лейтенант! - приложил руку к панаме солдат, отошел на несколько шагов и остановился в ожидании.

- Извини, - сказал Тихий, - потом все объясню.

- Узок ваш круг, страшно далеки вы от народа, - сказал я. - Между прочим, когда декабристы оттолкнули Пушкина, он обиделся и написал "Бориса Годунова"...

- Ты так думаешь? - сказал Тихий, с интересом глядя на меня. Как-нибудь поговорим с тобой о Пушкине. Что касается декабристов, они были правы, и спасли наше все от крупных неприятностей.

Мягко хлопнув меня по плечу, он ушел обратно в балок.

- Что, и тебя послали? - услышал я знакомый насмешливый голос из курилки. Там, в оранжевой тени тента из парашютной ткани, сидел ведомый Артемьева капитан Киекбаев, он же Джама. В одной руке он держал раскрытую книгу, в другой - дымящуюся сигарету, рядом на лавке стояла ополовиненная бутылка смородиновой "Доны".

- Меня послали увеличивать боезапас на обеих машинах, - сказал я. - А ты чего прохлаждаешься, товарищ капитан?

- Да не притворяйся, - узкие глаза капитана превратились в щелочки, - как мне было объяснено, меньше знаешь - лучше спишь. Болтун, сам знаешь, находка для шпиона. Как сказал мой ведущий - даже если не сболтнешь из врожденной болтливости, выкрадут, будут пытать, все равно расколешься... - он засмеялся. - Ну а нам чего. Главное правило - работы не проси, от работы не бегай. Вот я и не бегаю, сижу, читаю. - и он снова поднял книгу.

На обложке значилось: "Марсианские хроники".

Я кивнул терпеливо ждущему солдату, и мы пошли к ангару. Там, в прохладной полутьме, пробрались к вооружейникам, взяли три цинка патронов к пулемету - простые, бронебойные и трассирующие, - поставили на подкатную тележку, выкатили на солнце, потянули к моему борту. Тянул в основном боец - круглолицый невысокий крепыш. На его лице отображалось искреннее старание, что на солдатских лицах бывает чрезвычайно редко.

- Уржум - твоя фамилия? - спросил я, чтобы установить контакт.

- Не-е, - сказал он. - Я сам из-под Кирова, Вятка по-старому. А Киров Сергей Мироныч родом из Уржума. Так меня товарищ лейтенант прозвал. Он всем в группе клички дал. Говорит, это не клички, а позывные.

По пути к стоянке моего борта оказавшийся словоохотливым Уржум немного рассказал о себе. Зовут его Юра, деревенский, но после школы поехал в город и поступил в политехнический институт, чтобы стать инженером и вырасти до министра тяжелого машиностроения. Но учеба не задалась. Там быстрее нужно быть, успевать вертеться, а он парень дотошный, как начал выяснять, какие сейчас по ГОСТу прокладки применяются, так и тормознул, - все уже сдали, понаписали по старому ГОСТу, а он так не может. Зачета не получил, к сессии не допустили, так и вылетел со второго курса, в армию загремел... Но не жалеет, много нового узнал, стал быстрее, после армии точно сможет доучиться.

На борту он привычно вскрыл большие консервы с патронами, прикрутил к лавке зарядную машинку, и приступил. Задал только один вопрос:

- А, почему, товарищ лейтенант, вертолетчики заряжают один простой, один бронебойный и один трассирующий? Мы трассеры в отдельный магазин заряжаем, для целеуказаний, а в простые рожки нет, чтобы трассами себя не выдать.

- Ну а нам скрывать нечего, Юра, - сказал я. - Трассы нужны мне для прицеливания, а с земли нас и без трасс видно со всех сторон...

- Понял! - серьезно кивнул он и принялся крутить ручку зарядной машинки, подкладывая в ее приемник патроны - скатываясь по короткому склизу, они подхватывались толкателем, и пулей вперед вгонялись в гнезда пулеметной ленты. Иногда патрон перекашивало, и Уржум выковыривал его, поддев согнутым пальцем, - я знал, что для выковыривания перекошенного патрона палец должен быть даже не железным, а стальным, - и крутил ручку дальше.

- А ты сам на каком инструменте играешь? - спросил я, кивая на горсть патронов в его руке.

- На пэкаэм, - сказал он. - Хорошая машинка. Некоторые любят эрпэка пять-сорок пять, можно патронов с собой взять больше, но из моего если уж попал, то попал...

- И много раз попадал? - спросил я, глядя на спокойное лицо вятского крестьянина - наверное, с тем же выражением он крутил ручку домашнего сепаратора, перегоняя молоко в сливки.

- Не считал, - сказал он, подняв на меня глаза. - Командир мне объяснил, что мой пулемет - защитник группы, а мои руки и глаза выполняют волю группы. А своего первого хорошо помню, потому что вышла случайность. Зимой дело было, мы духов из пещер выкурили гранатометами, а когда они из них побежали, я огонь-то открыл, но как-то стеснялся в спины им стрелять, убегают же... Но тут один споткнулся, пробежал немного, и вдруг разворачивается, и обратно на нас прет, а в руке что-то чернеется. Ну я и вдарил с испугу - он аж назад перекинулся. Потом, когда смотрели, оказалось, он споткнулся и калошу потерял, хотел за ней вернуться. Они, конечно, люди привычные, но босиком по снегу далеко не убежишь. А я подумал, что он хочет гранату бросить. Как раз тогда наш лейтенант мне и приказал не думать, и про пулемет и мои руки мне рассказал. Я ему поверил - как не поверить...

Уржум набил мне пять лент по двестипятьдесят патронов и ушел на ведомый к Дервишу, крутить ручку там.

Я посмотрел на десять зеленых жестяных коробок с лентами, выстроенных в ряд под скамейкой, прикинул, на сколько их хватит. Оказалось - максимум, на десять минут стрельбы даже короткими очередями.


Наша совместная работа по караванам меня поначалу разочаровала. Это выглядело одинаково изо дня в день. После обеда Тихий приезжал из дивизии и собирал тройственный совет для осмысления разведданных и поиска оптимальных путей их реализации. Вообще-то, считалось, что разведданные действительны в течение пяти дней, но Тихий, когда ему об этом напоминал начальник разведки, подносил бумаги к носу и, морщась, говорил, что осетрины второй свежести не бывает. После шушуканья нашего командира и двух командиров разведгрупп в балке над столом с фотопланшетами и картами, вырабатывался план, устраивающий и авиацию и пехоту. Праваки получали карты, делали склейки для зоны предстоящей работы с большим припуском территории, борттехники обеспечивали снаряжение вертолетов боезапасом - нурсами, пулеметными лентами, гранатами, заправляли указанное командиром в зависимости от дальности количество топлива, разведчики набивали свои рюкзаки и "разгрузки" запасными "магазинами", патронной россыпью, гранатами, сигнальными ракетами, сухим пайком, водой, готовили свою матчасть гранатометчики, пулеметчики, минеры, радисты, потом Тихий и Вася занимались со своими бойцами на макете местности, воссозданном по карте в ящике с песком. Ранним утром обе группы грузились в наши вертолеты, и мы вылетали на рекогносцировку местности, на которой, судя по данным разведки, спущенным из единого разведцентра в Кабуле, предстояла встреча с караваном. Мы летали вдоль границы, изображая свободную охоту, - присаживались то возле палаток кочевников, то возле стада овец с пастухом, то рядом с одиноко пылящим разрисованным трактором, выпускали из своего чрева несколько разведчиков во главе с Тихим - иногда всю группу, если была опасность нарваться на засаду где-нибудь рядом с зеленкой или со скальной россыпью... Это был отвлекающий маневр - не очень хитрый, но действенный. Летая туда-сюда, то удаляясь от границы, то приближаясь к ней, садясь и взлетая через каждые десять минут, осматривая даже одиноких путников, мы изображали глупых ищеек, идущих по следу зайца, путаясь носом в его петлях, и, в конечном итоге, со следа сбивающихся. За нами наблюдали множество вооруженных и невооруженных глаз, - веками воюющий народ довел передачу информации до совершенства. Едва мы взлетали, тут же, куда надо сигналами по цепочке - получил - передай другому - уходила информация, какие вертолеты взлетели, сколько их, куда направляются. И наши невразумительные шатания призваны были усыпить бдительность наблюдателей. Истинной же целью утренних полетов был осмотр места предстоящей засады, которое было уже определено по карте, требовалось увидеть его "в натуре" и, оттолкнувшись от него, уйти к месту высадки групп - или одной группы, потом второй, чтобы они шли к караванной тропе разными путями, - и место высадки должно было быть скрыто от все тех же вездесущих глаз, - а потом посмотреть и пути отхода групп к месту их эвакуации нашими вертолетами. После утренней рекогносцировки снова собирался совет, в план вносились поправки, и, ближе к вечеру, мы снова летели в зону работы, снова вили там петли, делая несколько ложных посадок, в цепи которых одна или две были настоящими, когда, прикрывшись от вероятного наблюдателя горушкой, мы выбрасывали группу, взлетали, давали круг, наблюдая, нет ли засады, и шли дальше. Мы уходили на базу, а высаженные группы, осмотревшись, строились в боевой порядок и отправлялись к заданному месту, где и должны были оседлать караванную тропу и ночью встретить обещанный свежими или не очень разведданными караван. Тихий с нашим командиром решили, что днем тратить ресурсы бесполезно - при солнечном свете идут только мирные караваны, настоящего хищника можно встретить на этих тропах, сочащихся через приграничные ущелья, только ночью. Военное положение в стране запрещает движение после захода солнца машин и вьючных животных, и это сильно облегчает задачу, стоящую перед охотниками за караванами, - ночью можно не кричать темным теням на тропе - "стой, кто идет?", - а сразу открывать огонь на поражение.

Итак, группы уходили обустраивать ночную засаду, а мы возвращались на базу. Нашей задачей было ждать утра и по сигналу командира группы лететь к договоренному месту эвакуации, либо, если что-то пошло не так, - туда, куда нас вызовут для помощи. Первые три утра выдались будничными, - мы просто прилетали и забирали разведчиков там, где они нас ждали. На третье утро Тихий, сев в пилотскую кабину, мрачно сказал:

- Третий раз забросил старик невод, пришел невод с травою морскою...

Он попросил командира слегка изменить курс и сделать две незапланированные посадки. Сначала мы присели в сухом русле, - там, на северном скате большого холма, который огибало сухое русло, щипали чахлую травку грязно-серые овцы.

- На такую жидкую отару - два пастуха, - сказал с сомнением командир. - Не жирно ли? Это явно духовские наблюдатели.

- Ты прав, товарищ капитан, - сказал Тихий, вставая. - Но духи духам - рознь...


Он вышел с переводчиком и двумя автоматчиками, подошел к бородатым, обнялся с ними, касаясь щеками щек, несколько минут говорили, - переводчик наклонял голову то к Тихому, то к пастухам, они кричали ему в уши, он - им, потом Тихий снова обнял каждого, и они расстались. Духи тактично повернулись к уходящей группе спинами, наши тоже шли, не оборачиваясь, и я на всякий случай держал пальцы на гашетках, представляя, как те двое разворачиваются, выхватывая если не автомат, то пистолеты, и тут я, как те ловкие ковбои, только у меня не какой-то там кольт, а пулемет Калашникова танковый, - я успеваю нажать первым. Но двое не рискнули проверить мою реакцию. Когда Тихий снова сел за моей спиной, он удовлетворенно сказал:

- Душата конкретные, один на ощупь под накидкой лентой пэкаэма обмотан, оружие где-то рядом. Но эти духи - какие надо духи, они, как махновцы, иногда с нами дружат против Махмад-шаха. Так вот, они мне на ухо шепнули, что в банду Махмада вчера пришло оружие из Ирана. Днем караван был. Хотели ночью провести, но в последний момент передумали. Меня опять терзают смутные сомнения. Сделаем еще одну - контрольную - посадку.

Через несколько минут полета мы снова сели, на этот раз возле какого-то пыльного огорода или бахчи, - на вид это был такой же клочок пыльной земли, как и в любом месте дикой пустыни, но там ковырялся дехканин с кетменем. Тихий вышел без бойцов, с одним переводчиком, они говорили, даже улыбнулись друг другу, полупоклонились, прижав руки к груди, Тихий что-то сунул в скрюченную горсть дехканина, они обнялись и расстались явно довольные встречей. Вернувшись в кабину, Тихий сказал, что информацию первого источника подтвердил второй и, что важно, независящий от первого.

- За что купил? - смеясь, спросил командир.

- К каждому духу нужен индивидуальный подход, - улыбнулся Тихий. - Этот лечиться любит, семью лечить, родственников. Я ему лекарства подкидываю. Сейчас аспирину дал, противоглистного...

Через день мы снова высадили обе группы на очередную засаду, теперь дальше на юг, где-то на траверзе Фараха. Там была зона ответственности фарахрудского спецназа, но большое начальство опять забрало отряд на помощь лашкаргахскому спецназу, на пакистанской границе опять громили перевалочную базу, куда, по сведениям из мутных хадовских источников, пришла партия "стингеров", - эти переносные зенитно-ракетные комплексы были еще в новинку, за добычу такого комплекса все еще обещали Звезду Героя, и желающих его добыть - или поруководить добычей - пока не убавлялось. По пути к месту высадки, во время одной из ложных посадок, случилась неприятность. Наверное, это слово совсем не подходит к определению случившегося, но другого я подобрать не могу.

Это была не просто ложная посадка, а та, за которой должна была последовать высадка группы. Намеченная точка высадки была совсем рядом, мы, вообще-то, шли прямо к ней и не собирались еще раз садиться, но Тихий заметил в распадке между холмами группу из трех человек и осла.

- А вот это плохо, - сказал он. - Лишние глаза нам ни к чему, придется забрать...

Мне эта затея, конечно, не понравилась. Это был второй случай в моей досмотровой практике, в прошлый раз Тихий взял на мой борт какого-то хитроглазого жидкобородого старика, и мне пришлось весь обратный путь после высадки группы лететь в грузовой кабине, сторожа старого духа, - он всю дорогу молился, и, когда омывал руками лицо, поглядывал на меня сквозь пальцы. А теперь моих будущих подконвойных было трое, мало того, к ним прилагался осел, которого - я уже знал! - невозможно было не то что затолкать в вертолет даже через открытые задние створки, его одеревенело упирающуюся всеми четырьмя копытами тушку нельзя было подтащить к ревущему вертолету. Видимо, Тихий это тоже знал, поэтому сразу заметил, что осла брать не будем. Когда сели, Тихий вышел, взяв пятерых бойцов. Они должны были доставить пленников, если те не согласятся откликнуться на приглашение. Сквозь пыльную метель, поднятую нашими винтами, я рассмотрел три замерших фигуры, которых Тихий перед выходом назвал идеальной разведгруппой. Седой старик в серой длинной рубахе и просторных серых штанах по щиколотку, стоял, опираясь на посох, к нему жался маленький мальчик в лиловой рубашке, и, чуть поодаль, удерживал за веревку рвущегося осла мальчик постарше, может быть, парень, мне показалось, что я вижу над его верхней губой усики, - все трое были в шлепанцах на босу ногу. Тихий с бойцами подошел, поздоровался со стариком, поклонившись и приложив левую руку к груди, бойцы быстро обыскали деда и парня, заглянули в навьюченные на осла тощие мешки, и Тихий начал через переводчика что-то объяснять деду, периодически показывая рукой на наш борт. Старик иногда кивал, иногда говорил что-то, показывая на осла, на мальчика. Видно было, что терпение Тихого кончилось, он повернулся к бойцам и коротким движением головы приказал - взять их. И в этот момент что-то произошло. Сначала я не понял, что именно, просто вся смешанная группа вдруг задвигалась внутри себя, люди в ней начали быстро меняться местами, от них отделилось что-то серое и полетело вбок. Я даже подумал, что ветром нашего винта сорвало и понесло какую-то тряпку, но всмотревшись, увидел, что это был осел. Он, наконец, вырвался из рук парня, и несся высокими скачками, вскидывая задние ноги, словно лягая невидимого преследователя. Слава богу, - успел подумать я, - сам убежал, мы не совсем злодеи получились, как если бы силой разлучили стар и млад с их живым транспортом. Не успела эта мысль сверкнуть в моей голове, как, сорвавшись с места, за ослом полетел не удержавший его парень. Он был босиком - скинул шлепанцы, - и в руках у него была сшитая из лоскутов сумка, только что висевшая на плече младшего. Бойцы дернулись было следом, но остановились, решив, что пацан хочет вернуть осла. Однако вскоре стало понятно, что пути двух беглецов расходятся - осел бежит по распадку, уже успокаиваясь и переходя на рысцу, тогда как парень, не сбавляя скорости, от которой его рубаха вздулась сзади пузырем, летит , почти не касаясь земли, в сторону россыпи желто-коричневых гладких, будто обкатанных морем валунов, непонятно, откуда здесь взявшихся, - если только какой-нибудь местный джинн бросил горсть кукурузных зерен, и они превратились в желтые валуны в рост человека и выше, чтобы спасти беглеца, укрыть от погони, - бывает же такое в наших сказках.

Когда Тихий понял, что парень просто и эффективно провел его, командира разведгруппы, он, повернув к нам сердитое лицо, махнул рукой бойцу, которого всегда оставлял у двери для визуальной связи с теми, кто оставался в вертолете. По толчкам и колебаниям борта я понял, что солдаты один за другим прыгают из двери. Вот они, растягиваясь в цепь, уже бежали по диагонали к тем валунам, словно заводили на бегущего невод. Сначала они стреляли в воздух, предлагая ему остановиться, но он летел, и некоторые его прыжки были так длинны, что, казалось, он и в самом деле сейчас оторвется от земли и улетит, как это бывает во сне, когда ты оставляешь глупую, тяжелую погоню на земле. А он тем временем почти добежал до камней, но, вместо того, чтобы, ускорившись, нырнуть в их защитный лабиринт, он вдруг остановился, вынул из лоскутной сумы небольшой темный предмет, изогнулся всем телом, и, распрямившись пружинно, метнул его в бегущих солдат. Это была граната. Я сразу понял, и смотрел, как она кувыркается, как мелькает светлый хвост взрывателя. Я видел, как валятся наземь солдаты, как накрывают головы в касках автоматами, - а граната летит, и я думаю, нужно ли мне пригнуться к пулемету, или, наоборот, упасть назад, на спину, укрываясь за приборной доской командира, но командир же никуда не падает и не пригибается, а ведь тут расстояние метров сто, а разлет осколков у эфки - все двести, - а граната все летела, солдаты все валились, утыкаясь в землю лицами и накрываясь автоматами, и только один не укрывался, он упал сразу раскинув ноги, бросив перед собой пулемет с откинутыми сошками, и тут же ствол забил белыми дымками, и когда граната, наконец, упала, хлопнув, как хлопушка, и взвился султан дыма, тут же сметенный ветром нашего винта, - человек у камней, уже повернувшийся спиной, чтобы нырнуть в щель между двумя глыбами, вдруг вскинул руки, прогнувшись назад, как будто его толкнули в спину, и, оставив уже безвольные ноги сзади, он грянулся плашмя о валун, отскочил, уже согнувшись вперед, и упал к подножию камня и остался лежать так, свернувшись клубком.

Солдаты поднимались и, уже волоча автоматы за ремни, шли к камням, чтобы посмотреть. Последним встал Уржум, поднял свой пулемет, и пошел к вертолету, не оглядываясь.

Тихий пошел к камням, движением руки отправив старика с мальчиком ко мне на борт под конвоем.


Все, начиная от бегства осла, произошло так быстро, что ведомый, наверное, еще ничего не понял, облетая место нашей посадки по кругу большого радиуса, всматриваясь, нет ли засад. Видимо, заметив в нашей стороне беготню, ведомый сошел с круга, пролетел над нами по низкой дуге.

- Наши все живы? - спросил он тревожно, и, после утвердительного ответа командира переключился на шутливый тон: - вот так всегда - пошлют ведомого подальше, а сами воюют...

- Мы тут не при чем, - сказал командир. - Это все "сапоги", они хоть где врага отыщут...

Вернулся Тихий с бойцами. Он был мрачен.

- Плохая примета, - сказал он. - Удачи не будет. Хотя, ее и без этого пока не видать. Как я и думал, это разведгруппа. Знал и купился, суму у малыша не проверили, а там фонарик сигнальный, ну и граната, хорошо еще, эргэдэшка, разлет осколков небольшой, была бы эфка, и вас бы могло достать. Кстати, у тебя была удобная позиция, - он склонился через мою правую руку к пулемету, взял его за ручку, поводил стволом, - мог бы... Ладно, Уржум успел, а то ушел бы в камни, а там, я посмотрел, колодец в кяриз в теньке камней обустроен, - ищи его там, свищи...

Мы высадили группы в заданных точках, и назад я летел в грузовой кабине. Старик сидел на коленях в проходе между дополнительными баками, положив руки на колени, и смотрел на меня своими карими, с желтыми белками, глазами, не отводя. Мальчик недолго посидел возле старика, потом детское любопытство взяло верх, и он, скинув шлепанцы, залез с ногами на скамейку и уткнулся лицом в иллюминатор, разглядывая свою землю, несущуюся мимо, уже красную от закатного солнца.

На этот раз Тихий забил караван. Утром он вышел с нами на связь и дал новые координаты места встречи нашей пары с разведгруппой. Когда прилетели, пришлось некоторое время ходить по кругу, выбирая подходящий пятачок для посадки. Караван шел через узкое ущелье - почти отвесные скалистые стены, с торчащимии, как балконные плиты, уступами, нависали над изгибистым речным руслом, - казалось, что ущелье не пропилено лобзиком речки, а прорублено ударом тупого, зазубренного топора. Воды сейчас хватало на неширокий ручеек, журчащий в центре каменистого русла. Караван шел прямо по мелкой воде, и был не цепью верблюдов, а десятком грузовых машин - бурбухаек, как их здесь называли. Разукрашенные, увешанные тряпочками и кисточками, с деревянными резными дверями, эти корабли местных пустынь всегда привлекали мое внимание, когда мы пролетали над ними, едущими по бетонке. В одной такой бурбухайке помещался и груз любого вида - от мешков с мукой до вязанок дров, - люди всех возрастов и полов, садящиеся и сходящие в самых безлюдных уголках пустынь и гор, - и животные, от одного осла до небольшого стада овец. Но сейчас это были звенья боевого каравана, шедшего из Ирана. Некоторые машины горели, некоторые осели на пробитых скатах, зияя дырами разбитых стекол. Возле машин и вдоль по руслу лежали духи - кто ничком, кто навзничь, и бойцы группы быстро ходили между лежащими, собирая оружие.

- Странно, - сказал командир, - а по карте не здесь должен был караван идти. Тут в километре другое ущелье есть, там можно по бережку идти или ехать, там склоны покатые, можно нормальный боевой порядок караванного охранения построить. А они сюда полезли.

Сели на выходе из ущелья, и бойцам пришлось довольно далеко таскать и грузить на два борта трофейное оружие - автоматы, гранатометы с выстрелами, минометы, всякую всячину - патроны, мины, упаковки амуниции, медикаменты... Закончили погрузку быстро - видно было, что бойцы натренированны, действуют слаженно, как муравьи. Тихий появился в кабине, принес с собой запах боя - пота, гари, пороха, свежей, но уже свернувшейся крови, - сделал глоток воды из фляжки, сказал, закуривая:

- Уходим, командир! Скорее всего, скорая духовская помощь сюда уже мчится с той стороны. Мы, конечно, сюрпризы им оставили - и под бурбухайками, и под трупами, но тут недалеко кишлак, оттуда тоже могут выдвинуться, так что пойдем в обход, сделаем крюк на север...


Пока летели, Тихий рассказал, как все произошло. Относительно этого каравана данные разведцентра, основанные на хадовской наводке, и сведения, полученные Тихим от своих доброжелателей, изначально разошлись. Три неудачи подряд заставили поменять схему охоты. Группа Васи после высадки пришла к запланированному месту засады, особенно не маскируясь. Вошли в то широкое, с пологими склонами ущелье и до темноты делали вид, что обустраиваются, - пришлось даже пару окопов отрыть. Тем временем группа Тихого, высаженная нами километрах в двадцати от группы Васи, пришла в соседнее ущелье, тихо заняла две господствующие высотки с одной стороны. Когда стемнело, Вася привел своих и занял две высоты с противоположной стороны. Когда за час до рассвета в ущелье с иранской стороны втянулся караван, - сначала головной дозор на "семурге", который две ближние засады пропустил мимо, - потом и все тело каравана из полутора десятков грузовиков, и, когда хвост каравана пересек невидимую линию, на двух концах которой сидели на скалах разведчики, тут, по сигналу Тихого, и началось. В голову и в хвост каравана ударили сверху с двух сторон из гранатометов, застучали автоматы, духи спрыгивали с машин, пытались заползти под них, но мало кто успевал, - свинцовые струи били не только сверху, но и со стороны выхода из ущелья, где устроили себе доты из камней два пулеметчика - их пулеметы били по двум сторонам каравана, простреливая его вдоль, до самого хвоста, - для засады Тихий выбрал прямой участок. Еще не начало светать, а с караваном было покончено. Остаток ночи разведчики сидели на скалах, глядя на учиненное ими побоище через ночные прицелы, выискивая малейшие шевеления, - иногда сухо щелкал выстрел, и его щелчок умножали скалистые стены. Когда рассвело, вызвали вертолеты и начали спускаться перекатом - первая волна, скатившись на ярус, закреплялась, прикрывая спуск второй волны, потом почистили из подствольников пространства под машинами, и начали уборку урожая.

- В принципе, неплохой сбор, - сказал Тихий, - теперь будем похитрее, хадовские наводки будем проверять и корректировать...

Тихий оказался прав. Примененная им тактика отвлекающего маневра группы Васи еще два раза принесла результаты, и я мог бы чувствовать себя настоящим охотником за караванами каждый раз, когда у нашей прилетевшей с трофеями пары собирался аэродромный народ - посмотреть, попозировать с "базукой" или М-16 перед первым попавшимся фотографом-любителем. Мог бы, но не хватало одной малости, - наша пара пока ни разу не участвовала в атаке на караван, пока что мы работали перевозчиками трофеев, добытых другими. А месяц нашего дежурства, между тем, подходил к концу.


## День второй. Утро.


Я не стал досматривать, как Тихий делает зарядку, и спустился вниз умываться. Я тоже поддерживал нормальную физическую форму, но сейчас было две причины, чтобы не выходить на улицу и не примыкать к хозяину дома, который - я видел в окно уже первого этажа - поднимался по канату только на руках. Во-первых, я был в отпуске, вне своего города и дома, и мне хотелось посибаритствовать хотя бы несколько дней. Во-вторых - и это было главной причиной - рядом с Тихим я бы смотрелся, как домашний кот рядом с камышовым, да и мои гимнастические упражнения в сравнении с его выглядели бы просто лечебной физкультурой.

Я умылся в сияющей кафельной белизной ванной комнате и, когда вышел, успел увидеть, что Тихий по ту сторону оконного стекла, оставшись в одних плавках, опрокидывает на себя ведро воды, набранной, по всей видимости, из стоящей тут же оцинкованной бочки.

- Кайф! - сказал он, входя в дом и вытирая голову белым махровым полотенцем. - Чего не хватало в Афгане, так это ведра ледяной воды. Пушкин, между прочим, начинал свой день зимой в Михайловском с того, что проламывал лед в ванной в сенях, и садился в ледяную воду. Вообще, спортивный был юноша, только когда женился, распустил себя, даже брюшко отрастил...

- А еще Пушкин по утрам в деревне стрелял из пистолета по мухам на стене, - сказал я. - Руку набивал для дуэлей. Ты как, навык не потерял? Или негде, не в кого и не из чего?

- С этим все в порядке, - усмехнулся Тихий. - Бесшумник - он и в мирной жизни бесшумник. Могу и тебя взять - будешь стрелять на звук, есть такие тренажеры для ночной стрельбы - со звуковыми мишенями...

- И как это в тебе сочетается, - сказал я, - спорт, закаливание с одной стороны, и самогон с "беломором" - с другой...

- Так я же курю только когда пью, - засмеялся Тихий. - А один я не пью, и гости бывают у меня не часто. Так что... И организму полезно принять иногда дозу яда, чтобы не терял бдительности, это мое твердое убеждение.

Хозяин заварил чай и сварил кофе, выставил на стол свернутую трубкой самодельную пастилу, сыр, колбасу, масло, булочки, печенье, варенье, - я сидел в плетеном кресле, потягивая кофе, и чувствовал себя в ресторане маленького курортного отеля.

- Мне кажется, - сказал я, - ты достиг идеального образа жизни для философа. Высота, уединенность, уютный дом, жизнь позади, жизнь впереди, учитывая, что здоров, как бык (я постучал по столу). И даже необходимая нехватка есть - после такого завтрака грех не выкурить трубку.

- С трубкой у меня не заладилось, - сказал Тихий, прихлебывая крепкий чай, - вещь тяжелая, в уголке рта не зажмешь, руку занимает. Кстати, твою книгу, что ты мне зимой прислал, так и читал - качаясь в кресле у окна с чаем или кофе в руке. Веселая книжка, ничего не скажешь. Конечно, там все - взгляд сверху, но есть и пересечения. И местами они, эти пересечения, такие странные. Вот, к примеру, рассказ про свободную охоту. Насколько я понял, это тот наш случай с духом, который сначала ишака выпустил, а потом в нас гранату кинул. Но у тебя в рассказе он кидает камень, а мы, думая, что это граната, его мочим. Что ты хотел сказать такой подменой? Что мы были тупые и злые? Мы - это мы, на земле воевавшие. Ты-то вон ни лису, ни джейрана застрелить не можешь, - гуманист за пулеметом...

- Как литературовед литературоведу, - сказал я. - Согласен, погрешил против правды жизни. Но художественная правда требовала заменить одномерность ситуации - бросил, гад, гранату, получи пулю, - ситуацией более драматичной, результатом игры высших сил, - никто, вроде бы, не виноват, а человек погиб. В первом варианте рассказа он даже камня не бросал, а вы - ну, не вы, я вас на спецназ поменял, - все равно его... Прагматика войны вроде как.

- Это ты для литературоведов писал, получается, - сказал Тихий. - Но получилось нечестно как по отношению к нам, так и к тому пацану. Он-то по их меркам - герой, погиб в бою с неверными, а ты его истериком вывел, дурачком, которого пристрелили злобные и - как там у тебя написано? - чирястые низкозадые, ковыряющие короткими пальцами в толстых носах солдаты.

- Толстыми пальцами в коротких носах, - машинально поправил я.

- Ага, - кивнул Тихий. - Когда Вася прочитал этот твой рассказ, конкретно эту строчку, он мне позвонил и сказал, что все-таки тогда нужно было набить твою наглую рыжую морду, - Тихий засмеялся. - А так - книга хорошая, легкая, так про войну редко пишут. Я заметил, что нашей общей истории там вообще нет...

- Да, - кивнул я. - Наша история в тот легкий стиль не ложилась. Трудно писать весело о том, что мы с вами тогда делали. Нет, можно и весело, но это будет уже за твоей любимой гранью добра и зла. Сам прикинь, можно ли с мягким юмором написать о том, как ты провел мою инициацию?

Инициацию? - Тихий прищурился, напрягая память. - Ты имеешь в виду тот новогодний караван? Да, тогда вы показали класс. Это была, действительно, славная охота... Между прочим, тот караван мне сдал матерый дух, пуштун, которого ты в своем рассказе присоединил к старику с мальчиком и назвал Абдуллой, - тот, которого мы с "буром" в пуштунской палатке взяли. Он таджиков очень не любит, особенно Исмаил-хана, - ну и сдал мне один караван в обмен на то, чтобы я передал его не ХАД, где с ним бы поговорили одной короткой очередью, а в царандой, где его родственник служил. Я свое слово сдержал, но Исмаил все равно его вычислил. Потом через одного дуканщика в Фарахе, моего осведомителя, я узнал, что Абдуллу хадовцы у милиции забрали и Исмаилу отдали. Какой лютости смерть он претерпел, вряд ли уже узнаем. Хотя, Исмаил-хан жив, в принципе можно спросить, при большом желании...

- Выходит, про тот караван ты случайно узнал, - спросил я.

- Не совсем, - покачал головой Тихий. - На все караваны нам спускалась инфа из разведцентра, если помнишь. Были данные и на этот караван. Но, опять же, мутные, как все, что текло из афганской контрразведки. А этот дух, которого мы с тобой взяли как раз перед выходом на задачу, рассказал мне, что ХАД, конечно, дает нам верную информацию, но как бы по незнанию, меняет слегка место и время. Так и с тем караваном, - по словам Абдуллы, он пойдет не ночью, а утром. Почему Абдулла знал? Да потому что его босс - Амир-саид - сам не прочь был тот караван своего врага перехватить под видом афганского спецназа. Короче, рискнул я тогда, сведя все ниточки вместе, поверил Абдулле, скорректировал время и место. И не ошибся...


## Добрая охота


Следующий наш вылет был запланирован на двадцать второе марта. Мы, конечно, не преминули съязвить, что духи в новруз будут праздновать, а мы работать, поскольку нам, атеистам-дуракам, их закон не писан. На это Тихий только пожал плечами:

- Вашу лётную байку про диких афганских летчиков, которые бросают штурвал и совершают очередной намаз, я слышал. Должен вас разочаровать - духи воюют без отрыва на молитвы и прочие ритуалы, священная война против неверных все спишет. Между прочим, вот на таких лентяев, как вы, они и рассчитывают, воюя и в свои и в наши праздники...

- Кстати, о наших праздниках,- вдруг вспомнил я, - завтра ровно три месяца, как наша эскадрилья заменила предыдущий состав...

- Вот забьем жирного зверя и отметим. - усмехнулся Тихий. - У вас три месяца, а у нас с Василием завтра ровно год нашей войны. Вот и ознаменуем наши даты боевой работой - даешь караван сверх плана!..

- Это у вас боевая работа, - сказал я, - а мы пока принеси-унеси...

- Вот завтра, - успокаивающе положил мне руку на плечо Тихий, - будет вам и кофе, и какава с чаем. Завтра вы будете главным оружием. Надоело нам холодными ночами на камнях лежать, а потом, голодными и невыспавшимися, в бой идти. Где прогресс, я вас спрашиваю, где механизация ручного труда? - засмеялся он.

На сей раз вылет был назначен на очень раннее утро, но уже не на рекогносцировку, и даже не на высадку. Мы должны были обнаружить на выходе из приграничного ущелья караван и упасть на него, нанеся ракетно-пулеметный удар двумя бортами, и только потом, ошеломив противника, высадить обе группы на добивание с последующим сбором трофеев. Выспаться так и не удалось - в полночь соседние сарбозы начали празднование - открыли стрельбу в небо. Потом по ближним горам ударил наш артдивизион - фанерные модули тряслись, с полок сыпалась мелочь - картонки от бакшишных презервативов с грудастыми небожительницами, патроны разных калибров, фонарики, часы с калькулятором... А после праздничного обстрела гор к нам пожаловали отметившие мусульмане - нагашишенные сарбозы стучали в окна женского модуля, караульные их гнали - крики на дари, мат на русском, топот по темным дорожкам, - и тут мой электронный трубач заиграл зарю.

Когда я пришел на стоянку после завтрака, моля моего хранителя, чтобы вылет отменили и я мог бы доспать на лавке в своей машине, караул был уже снят, на востоке небо чуть посерело, на нем угадывались очертания гор. Возле моего борта на железном настиле площадки, подложив под головы свои военные пожитки - кто "разгрузку", кто короб с пулеметной лентой - спали бойцы. Ко мне подошла темная фигура.

- Солнце еще не взошло, а в стране дураков уже кипела работа, - сказала фигура. - Извини, брат, спать вам не даем, Но если сейчас не забьем, спрячутся в зеленке на дневку, а оттуда малыми группами разбегутся.

Это был Тихий. Я пожал его сухую сильную руку, сказал, снимая пломбу с двери вертолета:

- Высплюсь, пока вы будете горбатых с бородатыми шмонать.

Мы пришли к месту работы, когда солнце показалось из-за гор. Местность в районе Анар-Дары ближе к иранской границе походила на лунный кратер - кольцом скал охвачена долина с центральной горкой. Отличие от лунного пейзажа было в зеленке, окружавшей эту горку, и в речке, делившейся на два ручья, питавших сады и убегавших за границу кратера и страны через два узких ущелья-трещины в западной части кратерного вала. Выходы из этих ущелий и стали предметом нашего пристального внимания - караван мог проникнуть сюда через одно из них, и, дойдя до зеленки - уже отцветших и покрывшихся густой листвой фруктовых садов при развалинах кишлака в междуречье, там затеряться, дождаться ночи и уйти незаметно. На пути к цели мы связались с нашим наблюдательным постом, сидящим на одной из высот приграничного хребта, - вчера вечером мы оставили у подножия двух бойцов группы Тихого - радиста с рацией от авианаводчиков и снайпера с винтовкой. Ночью они поднялись и начали наблюдение за иранской стороной - там мимо гряды шла хорошая асфальтированная дорога, и, если наводка была верна, караван должен был подойти к ущелью по этой же дороге и свернуть уже на тропу, уходящую к приграничным скалам.

Вопреки моим ожиданиям, все шло гладко. Взлетев, почти сразу установили с наблюдателями связь. Они сообщили, что караван из полусотни бурбухаек с тремя "семурками" боевого охранения, свернул с дороги и движется к ущелью. На повороте от основного каравана отделилось несколько машин без охраны и пошли дальше, к следующему ущелью.

- Ложный мирный караванчик, - сказал Тихий. - Он пойдет по тропе, которую нам дал ХАД, в расчете на нашу засаду. Пусть идут, можем их на обратном пути досмотреть,

Судя по сообщению наблюдателей, духи перли нагло, даже без головного дозора, - вперед проехал один мотоциклист, и, когда мы подходили к валу кратера с нашей стороны, он уже был на выходе из ущелья. то есть в этот кратер въезжал с противной его стороны.

- Мы входим здесь, - Тихий прижал к моему левому плечу сзади свой планшет, показывая командиру карту. - Идем на пределе, прячась за горой, медлим, пока наши верхние не сообщат, что караван весь из ущелья вышел. Тут мы выходим двумя бортами с двух сторон горы, ведомый бьет по хвосту, мы - по голове, ну дальше по обстановке...

Мне казалось, что Тихий чего-то недопонимает. Медленно летать за горой, надеясь, что по ту сторону ее караван не услышит звука наших винтов, - это нечто нереальное. Кольцо скал отражает наш рокот, наполняя эхом все пространство кратера.

- Судя по направлению пыльных шлейфов, - сказал Тихий, будто услышав мои мысли, - сильный западный ветер, в ущелье сквозняк, они не должны нас слышать...

- Ладно, я на цыпочках, - сказал командир.

И в самом деле, когда мы, плавно взмыв, перевалили край кратерного вала и так же плавно соскользнули к его усыпанному обломками дну, мне показалось, что наши винты уже не рокочут, а шелестят. Командир предложил присесть, пока нет отмашки от наблюдателей, чтобы не сильно шуметь, Тихий согласился. Пара села, отвернувшись друг от друга, командиры перевели движки на малый газ, вертолеты осели на амортстойках шасси, и я тоже хотел расслабиться, но не успел. Периферия моего зрения уловила движение справа на фоне скал почти у самого подножия. Повернул голову и увидел движущуюся точку, обнаруживающую себя тянущимся за ней пыльным хвостом, - ветер, судя по длине хвоста, и в самом деле был сильным.

- Кажется, там кто-то пылит, - сказал я, показывая пальцем на север. - Движется вдоль гор в сторону ущелья...

Тихий поднял бинокль, всмотрелся.

- Вот он, их головной, - возбужденно сказал он. - Красная "хонда", летит на всех парусах, на нас оглядывается. Там над речушкой тропа идет, максимум через пять минут долетит до ущелья! Гони, командир! Этого гонца надо остановить, только по возможности тихо, нурсами не шуми! Подлетим, - ткнул он меня в спину, - дай очередь наперерез, а не остановится - работай на поражение!

Командир взял шаг-газ, движки взревели, вертолет завис и, опуская нос, пошел в разгон. Через минуту мы уже шли над мелкой перекатистой речкой - весна наполнила плоское русло водой, на левом берегу зеленел редкий камыш, справа вздымалась скальная стена, и над самой речкой по узкой, протоптанной, наверное, ослами и мулами, тропе несся красный мотоцикл, седок которого, припав грудью к бензобаку, рулил, кидая через плечо быстрые взгляды на догоняющих его драконов. Я уже видел его глаза, и было ясно, что гонщик не собирается останавливаться. Повернув ствол вправо, я дал короткую очередь с опережением - пули высекли каменную крошку из скалы. Ездок нагнул голову, пряча лицо от осколков, снова поднял ее и крутанул ручку газа - сизый дым завихрился, переплетаясь с рыжей пылью из-под колес.

- Вали! - крикнул Тихий. - Быстро!

Я опустил ствол и, зная, что будет низко - пусть по колесам, по ногам, - выпустил очередь в пять пуль. Фонтанчиков не увидел, а мотоциклист продолжал мчаться, и ущелье было уже в секундах лета.

- Не балуй! - сказал мне на ухо злой голос Тихого, он навалился на мой загривок грудью, пригибая к пулемету, его руки легли на мои, большие пальцы надавили больно на мои пальцы, лежащие на гашетках, и стреляющий ствол, подчиняясь движению рук Тихого, нарисовал - я узнал эту фигуру! - скрипичный ключ в воздухе, в обратном порядке, как будто взял мотоциклиста в широкий захват, спиралью сузил круг в ноту соль, и... Ездок вскинулся, вывернул руль в скалу, заваливая мотоцикл, ударился передним колесом и всем вдруг мягким телом, отлетел, переворачиваясь в воздухе, и, описав дугу, упал в речку, подняв стену вспыхнувших на солнце брызг, в которую мы влетели, разбив ее лобовым остеклением. Краем глаза я видел, как нас пытается обогнать мотоцикл, кувыркаясь и прыгая по тропинке, каким-то чудом удерживаясь и не улетая в реку. Я подумал, что если сейчас взорвется бензобак, то достанет и нас, но командир тут же свалил машину в левый крен - впереди мелькнула темная расселина, в которую утекала речушка. Прошло всего две секунды. Я взглянул влево, в блистер командира, под которым блеснула вода - мы уже развернулись, - тела мотоциклиста там не было. Неужели оно утонуло и речка так глубока? - а на вид вода едва покрывает камни. Или его унесло, и река так быстра и сильна? - а на вид слабый ручеек, способный нести только бумажные кораблики. Скоро мотоциклист выплывет через ущелье на ту сторону, и караванщики все поймут.

- Нашумели-таки! - с досадой сказал Тихий. - Теперь ни за что не выползут из норы, наверняка уйдут обходным путем...

Мы сделали круг и уже заходили обратно за центральную горку кратера. Я понял, что на сегодня все кончено, караван уже, скорее всего, поворачивает в ущелье назад, а мы в это ущелье сунуться не можем, потому что вся его длина, по невнятной сути ирано-афганской границы есть нейтральная зона, которую, впрочем, каждая из сторон считает своей. Я вдруг увидел, что капли брызг на лобовом стекле воздушный поток раздул в кривые белесые струйки, будто нам в морду двинули огромной побелочной кистью. Наверное, вода в речушке соленая, здесь такое бывает. Отрешившись от закабинной действительности, я медленно - кадр за кадром - начал прокручивать только что отснятый на пленку памяти эпизод. Мне хотелось найти тот момент, когда пуля из моего пулемета, ударила в мотоциклиста - или в мотоцикл? - или в глаз ему попала каменная крошка, высеченная той пулей из скалы, он выпустил руль, колесо вильнуло...

- "Скала", я - "Воздух", - сказал в наушниках голос Тихого. - Ну, что, как там наши дела? Все пропало, клиент уезжает?

- Я - "Скала", - отозвался эфир. - Нет, все по плану. К вам вытянулась почти вся "нитка", голова уже заворачивает к "зеленке".

- Ух, ты! - воскликнул Тихий, - Тогда погнали наши городских! Работаем, командир!

Я понял, что работа не окончилась, а только начинается, - перед этим была только разминка, но на эту разминку я потратил половину пулеметной ленты. Пока разворачивались, координировались с ведомым, я успел вставить в пулемет свежую ленту, и, когда мы вырвались в долину с двух сторон горы, я уже был готов к атаке.

- Предупредительных очередей не давай, - крикнул мне в щеку Тихий, - Ищи "семурги" пикапы с ДшК в кузовах и крой сразу по ним. Если не увидишь, работай по кабинам - по стеклам. Я пошел в грузовую, к своим...

Я видел - Тихому везло. Ну не мог же он так точно рассчитать все не только за людей, но и за природу. Кроме ветра, дующего из ущелья и не пускающего к каравану звуков двух вертолетов, было еще встающее точно за восточным краем кратера, тень от которого как раз едва-едва отползала от выхода из ущелья, и это означало, что встающее солнце сейчас брызгало караванщикам в глаза. Командир вел вертолет так, чтобы все время прятаться в солнечных лучах. Мы шли на удобной высоте - около полусотни метров, - чтобы и не подняться выше солнечной засады, и можно было работать и из пулемета, и реактивными снарядами. Я уже видел караван - там, впереди, вспыхивали блики лобовых стекол, вспышек было много, они перемаргивали, рисуя кривую цепочку, - машины ехали, покачиваясь, переваливаясь на неровностях бездорожья, теряя и снова ловя стеклами солнце. Судя по неторопливости движения, гусеница все еще не видела и не слышала летящих на нее двух железных пчел, начиненных сотнями смертоносных жал. Но такое везение не могло длиться вечно.

- Работаем, - сказал командир. - Двести пятый, делаем три захода сериями по восемь с блока, потом высаживаем, все, как на постановке...

Караван уже подходил к "зеленке", - он изогнулся, подставляя нам левый бок. Я открыл огонь с "горки", сразу найдя глазами пикап боевого охранения. Он двигался чуть сбоку от цепочки бурбухаек, переваливая через ухабы, и пулемет в его кузове держали с двух сторон два духа, - еще несколько сидели на лавочках вдоль бортов. Мы пикировали всего со ста метров, без скольжения, и попал я быстро. Но не в пулеметчиков, а в кабину - я увидел, как брызнули малиновые искры трассеров на капоте и крыле, лобовое стекло, до того голубое, вдруг как-то криво загнулось, открывая черную дыру, пикап рыскнул носом, будто объезжал яму, поднял два свои левых колеса, открывая мне серый пыльный низ - там тут же мелькнула молния трассера, - и, видимо, под весом пулемета и вскочивших со скамеек духов, завалился набок, вращая колесами.

- Ай, маладца! - крикнул командир, - А теперь я!..

Вертолет как-то легко повел носом, будто принюхавшись, сказал "ффух-ффух-ффушшш!" - и нурсы ушли поочередно с левых и правых блоков, веером накрывая всю гусеницу каравана от головы до хвоста. И мы тут же ушли вправо, открывая все еще рвущийся караван для атаки ведомого, идущего за нами. Когда сделали круг, увидели, что караван распался на горящие бурбухайки, стоящие и лежащие на боку. Две машины, лавируя между воронками, пытались добраться до зелени садов разрушенного кишлака, еще несколько из хвоста каравана, развернувшись, устремились к ущелью.

- Двестипятый, догони хвост, а я голову придавлю, - сказал командир, заводя машину на боевой.

Караван был совсем рядом, - я видел лежащих возле машин духов, я видел бегущих духов, я видел стоящих духов, и эти стоящие били по нам короткими очередями - я видел, как они покачиваются в ритм тройной отдачи в плечо, к которому прижат приклад автомата, как фыркают их стволы тройными вспышками. Я видел все это, не отрывая пальцев от гашеток, и моя очередь была непрерывна. После первого захода и своего попадания в пикап я вдруг расслабился и чувствовал себя так, будто уже выиграл какую-то важную игру, решил сложную контрольную, и теперь, в оставшееся время, могу позволить себе, уже никуда не торопясь, поиграть или порешать просто так, для удовольствия. Я водил стволом так, словно очередь моя была не летящими пулями, а гибким длинным хлыстом то ли дрессировщика, то ли погонщика, которым он подсекает лапы или копыта своих подопечных, спутывает их, стреноживает. Я успел поддеть своим огненным хлыстом двоих - одного бегущего, одного стоящего - бегущий споткнулся и полетел вперед, даже не выставив руки, и так и упал, проехав щекой по земле, и остался лежать, - а стоящий подбросил и выронил автомат, крутнувшись и сгибаясь в поясе, упал на колени, уткнулся головой в землю.

Нурсы, выпущенные командиром, догнали убегающие машины. Мы не стали уходить в разворот, долетели до двух окутанных дымом машин, чтобы подчистить из пулемета, и тут у меня кончилась лента. Пока я ее менял, обжигая пальцы о ствольную коробку, в кабину заглянул Тихий.

- Просто песня, командир! - крикнул он. - Давай, высаживай, а то нам ничего не достанется! Вон на тех высоточках с двух сторон обе группы сбрось, и барражируйте рядом, ждите сигнала...

Мы так и сделали. Высадили группы на два невысоких холма, откуда они сразу начали обрабатывать останки каравана, постепенно спускаясь, растягиваясь в две цепи, смыкаясь и охватывая полукольцом разметанную нами вереницу машин. Мы ходили восьмерками невдалеке, но даже с небольшой высоты и на небольшом удалении подробностей работы разведчиков я не видел. Опять это было похоже на слаженное снование муравьев, таскающих хворостинки, - бойцы собирали оружие и складывали его в удобном для посадки вертолетов месте. Тут же росла горка упаковок разного барахла - от амуниции до медикаментов. В другом конце, возле укладки из прямоугольных и продолговатых ящиков возились оба подрывника, готовя к взрыву собранные мины и снаряды для безоткатных орудий. На двух высотках оставались два пулеметчика, контролировавших и машины каравана, и ближнюю "зеленку", откуда могла прийти подмога. Мы тоже уделяли этим одичавшим садам свое внимание, пролетая по краю зелени по очереди - скупыми очередями я сбивал листву, думая, не прячется ли там, в ее тени, какой-нибудь пастушок, вспоминая ту картину, над которой в детстве не раз плакал. Но сейчас я думал, что пастушок, видя, что мы сделали с караваном, должен был бежать отсюда без оглядки. Хотя, если в караване шел его отец или старший брат, которые, уходя на войну, наказали ему не сдаваться, - мол, напал на нас из-за гор проклятый славянин...

Тихий вышел на связь, сказал:

- Пока держитесь подальше, а когда увидите большой "бум", подлетайте на погрузку...

Через несколько минут в районе каравана вспухло пыльное облако, скалы треснули эхом, потом еще с полминуты потрещало, как в печке, и стихло. Когда мы заходили на посадку возле разложенных рядами автоматов, пулеметов, винтовок, гранатометов, на месте взрыва чернела воронка, и вокруг нее дымились и горели какие-то обломки и обрывки.

На обратном пути Тихий подсел к нам в кабину, попросил разрешения закурить.

- Ну, что, довольны? - сказал он. - Неплохо повоевали?

- Как сказать, - сказал командир. - Половину боекомплекта домой везем.

- Ну и хорошо, - сказал Тихий. - А если бы из "зеленки" полезли? Пришлось бы "крокодилы" вызывать. Хорошо, мы сегодня для них оказались полной и совсем не детской неожиданностью. Обычно они рядом подмогу держат - проводка каравана дело не одних только караванщиков, тут проплачена целая цепь охранных точек плюс агентурная сеть...

На стоянке, пока бойцы перегружали трофейное оружие в тентованный "Урал", Тихий налил мне из своей фляжки колпачок спирта, дал закусить коричневой хрустящей галетой.

- Поздравляю, инициация состоялась! - сказал он. - Ты перестал душить в себе воина. Так у масаев юноша должен убить льва, чтобы стать мужчиной - охотником и воином.

- Надеюсь, подо львом ты подразумеваешь не того мотоциклиста? - усмехнулся я.

- Извини, но так было нужно. Даже если не нужно...

Я вспомнил, как дернулся назад, когда прямо передо мной вертанулось тело мотоциклиста, но отпрянуть мне не дал навалившийся сзади Тихий. Мне было неприятно, что он почувствовал мой вздрог. Но мы и правда были в секунде от столкновения, да мы едва не подцепили его несущим винтом, как рогами... Наверное, со стороны это выглядело неудачной охотой, - щелкнув зубами и промахнувшись, дракон взмыл.

- Ничего, - сказал я, закуривая, - это с непривычки стрелять безоружным мотоциклистам в спину. Пройдет...

- Если тебе так будет легче, - сказал он, тоже закуривая, но не московскую "Яву", которую курили здесь почти все офицеры, а солдатские "Охотничьи", - то этого гонщика там, - он показал пальцем в небо, - запишут на мой счет, не беспокойся...


Ночью я долго не мог уснуть. Вспоминал то мотоциклиста, его пируэт и всплеск, то тех двоих, подсеченных моей гибкой очередью, - и ясно понимал, что между этими, разделенными какими-то минутами, эпизодами со мной произошла метаморфоза. В момент стрельбы по мотоциклисту я все еще был нерешительным, а, если говорить правду самому себе, - стеснительным - воином, который все время боится совершить что-то не то, - а под этим "не то", конечно, скрывается что-то вроде "застрелить по ошибке", - и все время ждал, когда те, кто на мушке моего пулемета начнут первыми, начнут и продолжат, чтобы я был уверен в твердости их намерения меня убить, вот тогда можно открывать огонь на поражение. Я вспомнил свой детский страх случайно задавить какого-нибудь муравья, случайно наступив на него, - заметив в последнее мгновение, я даже успевал отвернуть носок ботинка. Другое дело - комары, которые пили мою кровь или зудели над ухом, собираясь атаковать, - тут у меня стеснения не было. И тот караванщик, стрелявший в меня из автомата от плеча, был как раз из тех, что начали первыми, а тут мы были на равных, я даже дал ему фору времени, но потом, как тот самурай, выхвативший меч вторым, опустил его первым. Я представил, как летят двумя встречными потоками пули - его и мои, - как эти потоки пересекаются, переплетаются, и как одна из моих страшным тупым ударом проламывает его грудную клетку, вырывает с обратной стороны кусок лопатки, - и тут же почувствовал этот удар ломом под свою правую ключицу, - так внезапно и реально, что вскинувшись на кровати, зажал рукой дыру, в которую уже рванула моя жизнь. Некоторое время сидел в темноте кровати боясь вздохнуть - а вдруг не получится, - потом медленно от пустил руку, медленно вздохнул, медленно спустил ноги с кровати и,нашарив на тумбочке сигареты, пошел на улицу. Ночь была холодна, я сидел у стены модуля на лавочке, дрожал, затягиваясь и выпуская дым в звездное небо, и машинально потирал рукой грудь под правой ключицей - там все еще ныло. Я дышал холодным воздухом вперемешку с дымом и думал, что тот дух уже не может вот так вздохнуть, так глубоко, когда воздух, кажется, проникает во все клеточки тела, - и уже не видит этого неба, этих звезд, этой ночи вообще, - где он теперь? в своем магометанском раю, существование которого давало ему силы стоять перед пикирующим на него вертолетом, не прячась, или нигде, в темноте, глухоте, неосязательности... Я представил, что это значит - не быть, - не смог долго выдержать это небытие, встал и пошел в свою спящую комнату. Спать не хотелось, сидеть на улице было холодно, я пробрался на нашу маленькую кухоньку, вскипятил чаю, и, ожидая, пока заварится покрепче, открыл наугад черный томик Лорки, купленный недавно в гарнизонном книжном магазине. Прочитал о тополях, что уходят, но след их озерный светел, они уходят, уходят, но нам оставляют ветер, который умолкнет ночью, обряженный черным крепом, но нам он оставит эхо, плывущее вниз по рекам.

Откуда-то изнутри меня поднялась волна мурашек, волосы на руках и ногах встали дыбом. Мне показалось, что эти строки кто-то шепчет мне на ухо, я даже почувствовал щекотку от его дыхания, махнул ладонью, будто отгоняя комара, и, даже не хлебнув чая, снова пошел на улицу. В коридоре уже шаркали в сторону умывальной комнаты первые вставшие экипажи. Значит, ночь кончилась, и скоро можно идти на завтрак.


## День второй. Полдень.


...Тихий открыл морозильную камеру огромного белого холодильника, достал плотно закрытую пластмассовую формочку.

- Попробуй-ка мою клубнику, - сказал он, выламывая с хрустом и выкладывая в вазочку крупные красные куски. - С сахаром.

Наш завтрак затянулся. Я пил то кофе, то чай, лакомясь в промежутках свежезамороженной клубникой с сахаром, искренне нахваливая и десерт и его творца. Тихий иногда вставал из-за стола, чтобы растопить печь, достать мясо, - он уже начинал готовить обед, несмотря на мои уговоры обойтись остатками со вчерашнего стола.

- Ты знаешь, - сказал он, - когда-то я понял, что лень есть остановка личного биологического времени, своих часов. Не подтянул грузик на цепи, часы стоят, отдыхают, незаметно ржавеют. Можно полениться, вынуть куски вчерашнего мяса, погреть, выпить, закусить, но у меня не будет удовлетворения, я не произведу необходимой телу, а, значит, и душе, работы. Здесь я с формулой Заболоцкого совершенно согласен...

После завтрака он попросил меня последить за печкой и уехал в магазин. Вернулся точно ко времени, когда дрова прогорели и под ударами кочерги легко распадались на угли. Из открытой печной дверцы теплом тянуло до самого окна, возле которого я сидел. Тихий принес несколько больших лавашей.

- Здесь не очень далеко есть шашлычная, один старый даг с женой держит, - сказал он, - Я у них и лаваш беру, они сами выпекают, и сырое мясо покупаю. Вчера была свинина, на обед сегодня баранинки пожарим. Я давно понял, много чего перепробовав, что, если есть возможность, лучше всего мужчине питаться жареным мясом, хлебом, и водой. Ну, вместо воды иногда можно вина выпить, самогона. Конечно, простые супы тоже нужны - щи-борщи, грибной, лапша, - но обязательно на мясном бульоне. У нас климат не тот, чтобы на одной траве жить. Конечно, есть нужно ровно столько, сколько нужно для обеспечения твоего количества движения. Нужно соблюдать баланс между жрачкой и физической работой. Животное в дикой природе все время работает на еду. И бывает у него в желудке то пусто, то густо, но в среднем ровно столько, чтобы поддерживать охотничью форму. Как отощавший, так и переевший тигр добычу не догонит. А травоядные форму поддерживают наоборот бегством от хищника, - тоже ни тощать, ни жиреть им не рекомендуется их положением в пищевой цепочке. Это нам все можно, мы под защитой цивилизации. Но главного хищника не замечаем, - он внимательно следит за нами, и прыгает, когда понимает, что мы уже не в состоянии работать с наивысшим капэдэ.

- Кто это такой кровожадный? - спросил я, глядя, как Тихий раскладывает мясо на решетке. - Бог?

- Ну, я его так не называю, - сказал Тихий. - Просто жизнь. Она - главный охотник, потому что ей нужны сильные, активные, умные особи.

- Да, - кивнул я, - Но жизнь все же умнее каждой отдельной особи, она понимает, что и слабые нужны, и ненужные тоже нужны, чтобы естественный отбор не оставил только одного Единственного, как у крыс в замкнутом пространстве. Забота сильного о слабом - сдерживающий фактор для силы, то есть духовность.

- Согласен, - сказал Тихий. - Но и здесь нужна мера, сдерживающий, как ты говоришь, фактор для бессилия, нарастающего внутри милосердной силы. Тут, как вот в жарке мяса, - оно не должно быть сырым, но не должно и сгореть в уголь, - а градация годного к употреблению в пищу весьма широка. Хотя, я предпочитаю сильно прожаренное, без модной нынче крови. Знаешь сам, кровь неприятно пахнет... Мы хоть и хищники, но переваривание сырого мяса отнимает у организма энергию. У меня даже когда-то была такая эволюционная гипотеза, что термическая обработка пищи высвободила у наших предков ту долю энергии, которая и пошла на развитие, на отрыв от животного царства с его замкнутым кругом догнал-убил-съел-переварил. Ну и вкус... Ты пробовал сырое мясо?

- Строганину...

- Это не то. Соль, перец, мороженое, настрогано тонко. А просто кусок сырого мяса, да еще теплое, рвать зубами и жевать, - ничего приятного. Может быть, у животных свои рецепторы, они вкусы различают, и для них мясо оленя от зайчатины какой-нибудь отличаются, как для нас шашлык от рыбной котлеты. Но у человека другие привычки.

Баранина в исполнении Тихого была чудесна. Я с детства люблю баранину, но редко когда мне доводилось есть это мясо приготовленным вкуснее. Тихий еще и подержал над жаром углей лаваш, и получился душистый теплый хлеб с горячей тонкой хрустящей корочкой. Я ел с удовольствием, запивая домашним красным сухим, которое по словам Тихого ему привозил товарищ с Кавказа, - вслух соглашаясь с правотой Тихого о том, что мясо мужчине не надоедает.

- А помнишь сухих беговых джейранов? - улыбнулся Тихий. - Я тогда придумал их жиром из свиной тушенки смягчать, выходило сносно.

- Помню, - сказал я. - Хорошее было мясо, особенно, когда запивали его спиртом, слитым из противообледенительных систем то ли ми шестых, то ли миг двадцать первых.

- А я б сейчас все это, - Тихий обвел рукой стол, - поменял бы на то пенопластовое мясо и горький, как проявитель, спирт...

Он встал, подошел к печке, закурил, присел на корточки перед открытой дверцей.

- Ближе к вечеру, - сказал он, не оборачиваясь, - съездим с тобой на вокзал, встретим гостя...

- Кого? - встрепенулся я.

- Увидишь. Вот он больше плов любит, чем просто мясо с хлебом. Вообще пожрать не дурак. Вечером вам плов сделаю, у меня и казан есть. Помнишь тот плов у Амира?

Конечно, я помнил тот плов. Кстати, тогда тоже был апрель, я даже помню число.

- Да, - сказал я. - Это было двадцать второго апреля, в день рождения Ленина.

- А разве не восемнадцатого? - прищурился Тихий.

- Нет, - сказал я. - Восемнадцатого вы без меня летали, тремя бортами. У меня тогда "аишка" сгорела, да и голова болела, температура поднялась, я весь день провалялся. Тепловой удар после семнадцатого, там я почти девять часов налетал - когда нас в Иран наводчик завел...- Да-да, тот самый район Шаршари, - сказал Тихий. - Ты тот день в своей книге хорошо описал... Ты прав, плов у Амира мы ели в день

рождения Ленина. Как раз операция в Герате закончилась...


## Баба Валя и Аладдин


Тот апрель выдался жарким. И в прямом и в переносном смысле. Эскадрилья летала все больше, к тому же ее ряды постепенно редели - никто еще не был ранен, но желтуха, тиф, и другие болезни работали эффективнее духовского оружия. Количество летающих уменьшалось, значит, оставшиеся в строю летали все больше - за себя и за всех пожелтевших. "Приятного гепатита", - шутили в столовой, садясь за столик. "Гепатит приходит во время еды", - отвечали им добродушно. Ну и наступившее лето означало освободившиеся от снега перевалы, теплые пещеры, появление маскирующей листвы, - все это говорило о том,, что война выходит из зимней спячки. Мы все чаще летали в Герат, в оба мотострелковых полка, стоящих по обе стороны рассекающей город бетонки, возили туда больших чинов из штаба дивизии, а ооттуда - начальников разведок, комбатов. Что-то назревало на северном направлении от Сабзавара. И к середине апреля назрело. Началась операция по чистке Герата и его окрестностей. Половину нашей эскадрильи бросили на укрепление эскадрильи Герата, мы расположились на грунте, через взлетно-посадочную полосу напротив здания гератского аэровокзала, и работа началась. На помощь двум мотострелковым полкам из Сабзавара подтянулись два мотострелковых батальона, отдельный разведбат, самоходный артдивизион, две инженерно-саперных роты, огнеметная рота, рота связи, танковый батальон, подразделения медсанбата, военно-пожарной команды, - обычный рейдовый состав, всегда отправляемый дивизией что в сторону Кандагара, что на север, в Герат и дальше. Эта серо-зеленая колонна вытянулась по всей длине дороги от Сабзавара до Герата, и наша пара, челноком снующая туда-сюда несколько дней подряд, наблюдала, как тянется нескончаемая железная гусеница - боевые машины и танки, усыпанные солдатами, увешанные бочками, какими-то коробами, рулонами масксетей, тентованные и открытые машины с зелеными ящиками боеприпасов, штабные и связнные "кунги", походные кухни на прицепах, большие тягачи, слоны-самоходки, "слоны с яйцами" - танки с противоминными тралами, утюжащими обочины бетонки, - все это двигалось к Герату в облаках сизого и черного выхлопа, в грохоте и пыли, и пара вертолетов казалась двумя мухами, жужжащими над ползущим между горами гигантским змеем, хвост которого никак не мог покинуть долину Сабзавара, тогда как голова уже вползала в долину Герата.

- Стратеги, вашу маму, - говорил командир, - тут даже слепой и глухой дух поймет, что в Герате намечается большая заварушка. Те, кому надо, уйдут, а когда мы закончим, вернутся. Ну, сотрем с лица земли несколько кишлаков, потеряем сами минимум роту, зато эти стратеги очередные цацки навесят...

- А как же иначе? - говорил правак. - Приезжает глава государства, значит, нужно духов из города убрать. Ну, как перед Олимпиадой весь подозрительный элемент на стопервый километр переместили...

- Ага, - сказал командир. - И тебя, умника, вместе с ними туда же. Контрразведка должна работать нормально, свой хлеб отрабатывать. Выявлять и уничтожать главарей духовского подполья. Стадо без пастуха - просто стадо, значит - бейте по пастухам...

Мы уже знали от Тихого, что в конце апреля в Герат должен прибыть первый секретарь Народно-демократической партии Афганистана доктор Наджиб. Еще недавно он был главой контрразведки в правительстве Кармаля и, говорят, отличался жестокостью. По сведениям его бывших подчиненных на время его визита и встречи с духовенством и старейшинами города Исмаил-хан - он же Туран Исмаил, он же Лев Герата - готовит мятеж в Герате. Отряды своих воинов он рассредоточил по кишлакам гератской долины, и наше командование поставило оперативной группировке сабзаварской дивизии рассечь связи между отрядами духов и уничтожить эти отряды, не давая им войти в город. Герат лежал в долине реки Герируд, и был распят на кресте - с востока на запад его перерезала река, а с юга на север - дорога. Долина была зажата между двух горных хребтов, и вдоль реки, на ее зеленых берегах лепились кишлаки, которые нам и надлежало окружать и зачищать, и откуда, как и говорил командир, духи могли уйти в начинавшиеся за их огородами горы, не дожидаясь нашего прихода. Даже не нашего, потому что мы должны были поддержать огнем силы "зеленых" - части афганской армии, которые в таких операциях были на острие атаки. Мы, конечно, знали, что атака "зеленых" будет недолгой - если они получат отпор, то воевать их уже не заставишь, а если войдут в окруженный кишлак без единого выстрела, то сразу же примутся грабить сельчан, таща из домов все, вплоть до вытертых до дыр ковров и мятых чайников. У них была своя война, у нас - своя.

Операция началась и развивалась, как и предполагали ее непосредственные исполнители. Мы высаживали у кишлаков десанты, туда входили афганские подразделения, но там были только женщины, дети и старики. Артиллерия била по горам, мы высаживали группы на хребты, но там были только небольшие отвлекающие отряды духов. Основные силы уходили из кишлаков под землю, в разветвленную сеть кяризов, стекались ручейками под Герат. "Зеленые" с возбужденным почтением говорили о трехэтажном подземном городе прямо под Гератом, входы в который знают только старики и сам Исмаил-хан, - те из противников Исмаила, кто пытался проникнуть туда, пропадал в лабиринте, никто больше не видел смельчаков. Духи появлялись в городе буквально из-под земли, нападали на афганские и наши посты и снова уходили под землю. Тогда, оставив "зеленых" возле кишлаков, наши силы начали стягиваться к Герату, по пути взрывая входы в кяризы, заваливая их дымовыми шашками, минируя подходы. Начались бои в городе. Сам город был не очень большой, - глинобитный старый центр вокруг древней крепости, узкие улочки между высоченными глухими дувалами, пятничная мечеть с высокими минаретами, между ними - стрела бетонки, обсаженная высокими соснами, - и вокруг до самого аэропорта - все те же кишлаки, полуразрушенные, полунаселенные или вовсе брошенные. Война шла, в основном, на западной стороне, - здесь и стреляли и бомбили, тогда как восточная сторона с мечетью и дворцом эмира по умолчанию была заповедной, - не дай Аллах попасть бомбой или снарядом в ту же мечеть, и сразу поднимется весь город и его кишлаки. Поэтому, когда мы обрушивали удары на западную сторону, духи уходили на восточную. Через неделю операции всем ее участникам было понятно, что мы черпаем войну решетом, и война тут же выливается обратно, оставляя на решете только кровь. Наверное, поэтому люди, склонявшиеся над штабными картами, решили, что нам нужна помощь пятой колонны.

- Духи - это не регулярная армия, - говорил Тихий. - Это сеть банд со своими полевыми командирами, разных национальностей и оттенков веры, - таджики и пуштуны не любят друг друга, все вместе не любят хазарейцев или узбеков, шииты ненавидят суннитов и наоборот, - в таком сообществе сам Аллах велел разделять и властвовать. Жаль, только наши командиры это поздно поняли, и до сих пор в этом направлении плохо работают. Если бы одну миллионную от тех денег, что идут на войну, мы использовали бы на подкуп духовских командиров разных уровней, давно бы тут мир был.

Я знал, что мы работаем с дружественными бандами - например, платим им керосином за то, чтобы они охраняли свои участки трубы - топливопровода, тянущегося из Союза вдоль дороги до самого Сабзавара. На эту трубу покушались и мирные и немирные духи. Мирные крутили в ней дырки, сливали топливо и ввинчивали в дырку болт до следующего доения. Немирные просто взрывали, и команде "трубачей" приходилось выезжать к месту взрыва, и, часто с боем, менять участок трубы. В качестве помощи дружественным духам мы по их наводке уничтожали, как это называлось, конкурирующие фирмы, то есть другие банды, которые враждовали с нашим клиентом. Правда, дружба была некрепкой и в любой момент могла обернуться предательством.

- В любом случае, они всегда ведут двойную игру,- говорил Тихий. - Мы тоже должны вести себя так же. Это Восток, здесь обман - в крови, а уж торг здесь уместен, как нигде...

Я знал несколько имен полевых командиров, с которыми наши работали в Гератской долине. Про дружественные банды Арефа, Шир Оги, Джума Хана я только слышал, а вот с Амир-саид-шахом был знаком лично. И я даже по прошествии многих лет не могу с уверенностью сказать, какое из двух моих знакомств на той войне - с Тихим или с Амир-саидом - сыграло главную роль в том, что я оказался впутанным в эту историю. Наверное, оба эти знакомства стали необходимым и достаточным условиями, чтобы все завертелось так, как завертелось.

А началось с того, что перед самой операцией по чистке Герата наша пара слетала к иранской границе, в одну из глинобитных резиденций Амир-саида, и отвезла ему небольшой презент - большой цветной телевизор "Сони". В первый раз с непривычки мы чувствовали себя в гостях у духов не в своей тарелке. Хозяин угостил нас чаем с фисташками, и мы, откланявшись, улетели. Наш личный план на тот день в небесном штабе составили весьма небрежно, - ну или с умыслом, которого я так и не понял. На обратном пути мы хапнули носовым остеклением утку, потом нас обстреляли какие-то два диких духа на окраине Герата, так что к моменту нашего возвращения на базу особенности визита к Амир-саиду побледнели на фоне разбитого стекла и моего заляпанного птичьей кровью комбинезона. Потом началась операция, и в ее горячих буднях я совсем забыл о своем знакомстве с этим бородатым великаном в черной накидке, окруженным бородатыми мужиками с автоматами. Потом было семнадцатое апреля, когда я с другими летчиками слетал за "стингером". Мой борт в той паре оказался ведомым, ведущий пилотировал наш замкомэска, честолюбивый и боевой майор, которого наш особист соблазнил якобы точными сведениями из ХАД о том, что в дружественной банде Амир-саида нас ждет новый американский переносной зенитно-ракетный комплекс "стингер". Хотя пара комплектов уже была захвачена под Кандагаром, но все равно, если не Героя, то Красное Знамя получить было можно, и майор не стал раздумывать. "По коням!" - крикнул он нам, подбегая к борту, - и мы запустились, не успев даже дозаправиться. Наводчик-афганец, рекомендованный нам афганской контрразведкой и нашим особистом в конечном итоге завел нас в Иран, откуда мы вовремя поворотили оглобли, прежде чем проснулись пограничные стражи исламской революции, и уже на афганском берегу нас обстрелял из гранатомета какой-то обкуренный дух. То, что он был явно под кайфом, мы решили потом, анализируя его поведение. Какой нормальный дух, стоя на обрыве, будет стрелять из гранатомета в идущую внизу пару боевых вертолетов, при этом промахиваясь с какой-то пары сотен метров - и раз, и второй, и третий, - а потом и четвертый, в упор в бок моего борта, поднявшегося на его уровень. Во-первых, он не мог сбить сразу два вертолета - сбей он первый, второй размажет его по дувалу маленькой крепости на обрыве, возле которого он стоял со своим гранатометом. Во-вторых - почему он все время мазал? Не умел стрелять из гранатомета? Тогда зачем так смело, стоя в полный рост, стрелял, пока мы, наконец, не поняли, и не ударили залпом по той крепости. У нас было мало горючего, и мы так и не увидели результаты нашего удара, - с боевого сразу легли на курс домой.

А на следующий день разразился скандал. Утром мы должны были везти первого зама начальника Генштаба, начальника группы управления Минобороны в Афганистане генерала Варенникова на переговоры к Амир-саиду. Конечно, такого высокого пассажира, да на такие переговоры и везти должны самые важные летчики. Ведущий решил пилотировать сам комэска, ведомый отдал своему заму, который вчера неудачно слетал за "стингером". Еще одна пара была придана сопровождать - в ней разместился взвод охраны генерала и его свиты. И тут, когда все уже запустились, на моем борту, в пилотском кресле которого сучил от нетерпения ногами замкомэска, при запуске сгорела вспомогательная силовая установка. Майор с матом выскочил из моего вертолета и побежал к уже начавшему руление третьему борту. Его правак едва поспевал сзади. Замкомэска остановил борт, выгнал из него экипаж, они с праваком запрыгнули в кабину, дверь захлопнулась, и борт покатил на взлетку. Выгнанный экипаж, дружно плюнув вслед, пошел со стоянки. Но скандал был не в том, что мой борт оказался неисправен, другого в наличии не нашлось, и генералу пришлось лететь тремя бортами вместо четырех. Хотя инженер эскадрильи устроил возле моего, понурившего лопасти, борта истерику именно на эту тему.

- Раздолбай! - кричал он, - Торчи теперь тут, а им всем, - он потыкал пальцем вслед улетевшим, - ордена обещаны сразу по прилете! Это выходит, что я матчасть не блюду! Что я должен сказать генералу? Что у меня на каждом третьем борту вот такой студент-двухгадюшник летает?

Я слушал, сдерживая смех, - инженер когда-то сам окончил наш институт и ушел в армию двухгодичником, да так в ней и прижился.

Когда три борта вернулись, оказалось, что к охране Варенникова - трем мрачным ребятам в рубашках и джинсах, добавили группу разведчиков, - и это была группа Тихого.

- Так получилось, - пожал плечами Тихий. - Мы должны были до Герата с вами долететь, - в группе Варенникова был наш начальник разведки, он попросил, - мол, ребятам на задание, а бортов нет. Честно говоря, задание у нас было левое - в двенадцатом полку нам коллеги обещали спальники немецкие на гагачьем пуху в обмен на пакистанские разгрузки и иранские кроссовки, - у нас даже две больших "монтаны" набитых с собой были, из оружия - только автоматы и пистолеты. Мы хотели тихо на четвертый борт загрузиться, но ты нам план нарушил. Растолкали нас по трем бортам, я с тремя своими к Варенникову попал. Так он решил, что мы - усиление его охраны, начраза нашего похвалил, и приказал идти не через Герат, а напрямую к Амир-саиду. Пришлось делать суровые лица и внимательно смотреть в иллюминаторы. Но в дом Амира нас не пригласили. Варенников с каким-то полковником, с переводчиком и без охраны побазарил с Амиром в доме, а мы на улице ждали вместе с ребятами из его банды.

- Вам даже чаю не вынесли? - удивился я. - А как же законы гостеприимства?

- Так это самое интересное, - хитро улыбаясь, сказал Тихий. - Когда переговоры закончились, Варенников вышел мрачный, потом, когда на борта грузились, закрылся на ведущем с вашими комэской и замкомэской втроем, и что-то они там перетирали минут пять, бубнили. К концу Варенников, видимо, совсем распалился, выкрикнул своим бабьим голосом, что обоих в лейтенанты разжалует и в авианаводчики сошлет.

- Да ты что! - поднялся на локте командир на своей кровати. - За какую же такую провинность?

- А это я только после приземления узнал, - сказал Тихий. - Переводчик рассказал. Когда ваше начальство мимо пробежало, на их лицах даже загара не было от страха. А все дело оказалось в вашем вчерашнем походе за "стингером", - он повернулся ко мне. - Амир сдал нашим связника Исмаил-хана, - когда, куда, к кому явится. Его ждали со дня на день, он уже перешел границу и сидел в схроне, ждал, пока ему маршрут до Герата обеспечат. И тут к домику, где он гашиш курил, прилетели два ничего не подозревающих вертолета. Проводник связника, естественно, решил, что вы по их души прилетели, выскочил, и давай по вам шмалять. Как сказал Варенникову Амир, это все было подстроено его врагами в ХАДе, - навести туда вертолеты, их сбивают, туда летят и бомбят самолеты, едут и стреляют танки, короче, начинается заваруха. Когда вы улетели, они заварухи ждать не стали, ноги - в руки - и обратно на ту сторону.

- То есть, ваш доверчивый замкомэска сорвал разведоперацию, разработанную большими умами! - Тихий засмеялся. - Скажи спасибо, тебя Варенникову не сдали. А могли бы, - мол, это все тот лейтенант со своим пулеметом, мы их и пальцем не трогали... но самое интересное, что никакой заварухи и не случилось, - ваш майор язык в попу засунул, ничего никому не сказал, чтобы не позориться, - сначала в Иран забрел, потом чуть на ровном месте не завалили, сам толком не отомстил, - конечно, про такое рассказывать - только позориться.

- Так, значит, они гашиш курили? - спросил я.

- Кто? - не понял Тихий.

- Ну, духи эти. - сказал я. - В нас явно обкуренный дух стрелял, - не попасть с такого расстояния...

- Ну, это я предположил просто, - сказал Тихий. - Может, они вообще некурящие. А у вас вчера не судьба была, так тоже бывает...


...А через несколько дней мы ели плов в гостях у Амир-саида. Это был день неожиданных встреч, поэтому рассказ о нем нужно начать с самого утра. Наша пара была свободна, и мы в полном составе прибыли на построение перед штабным модулем. После доклада начштаба командиру эскадрильи тот дал слово замполиту. Замполит, поздравив личный состав с днем рождения великого Ленина, объявил ленинский коммунистический субботник. Строй загудел.

- Товарищи офицеры и прапорщики! - повысил голос замполит,. - Война - войной, а жить в сраче нам никто не разрешал. Посмотрите на территорию городка и аэродрома, - такое ощущение, что здесь живут и летают свиньи! Да на одни окопы взгляните! Давно вас не обстреливали, а случись обстрел, куда нырять будете? В окопах и гильзы стреляные тоннами, и отработанные масла сливают, и просто, извините за выражение, справляют малые и большие нужды! Короче, отставить разговоры, - всем свободным от полетов взять в руки метлы и лопаты, - и вперед!

- Вот тебе и отдохнули, - разочарованно сказал командир. - Надо было вчера в план встать хотя бы в почтовый рейс.

- Не беда, командир- сказал я. - Предлагаю пойти на стоянку и помыть наши борта. Кто скажет, что это не субботник, пусть первым бросит в Тарантелло камень. Если сейчас побежим, водовозку захватим, еще и холодной водичкой ополоснемся...

- Мысль хорошая, - одобрительно начал командир, но продолжить не успел.

- Товарищи офицеры! - закричал начштаба, что означает на военном языке команду "Смирно!". Строй, уже начавший распадаться на кучки после предыдущей команды "разойдись!", окаменел в своем полураспаде, - кто лицом, кто боком, кто спиной к дверям штаба, из которых вышла группа офицеров. Сразу было видно, что главный там высокий седой дедушка с лицом злой бабушки - он был в камуфляже, в кепке-афганке тоже камуфлированной и высокой - типа цилиндра с козырьком. На плечах камуфляжа были пришиты погоны, как это бывает у каждого приехавшего из Союза высокого чина. На погонах было по одной большой звезде. "Варенников, Варенников", - прошелестело по стоящей "смирно" толпе. Рядом с Варенниковым шел незнакомый седоватый полковник - у него тоже были погоны, от них на шаг отставали начальник разведки дивизии и начальник особого отдела дивизии.

- Вольно, - махнул рукой Варенников, недовольно наклоняя голову.


- Товарищи офицеры! - уже с какой-то понижающей интонацией выкрикнул начштаба.

Толпа расслабилась и, давая группе генерала коридор, расступилась... Варенников шел, не поднимая головы, махая левой рукой и не махая правой. Проходя мимо нас, вдруг остановился, повернул голову, посмотрел на командира и хмуро спросил:

- Где мы с вами встречались?

Я сразу понял подтекст - конечно, генералу трудно запомнить всех офицеров, с которыми ему приходится встречаться, но младшие чины просто обязаны помнить, где, когда и при каких обстоятельствах они встречались с генералом армии.

- Командир вертолета капитан Артемьев! - отдавая честь, отрапортовал командир. - Кандагар восемьдесят четыре, восемьдесят пять, товарищ генерал армии!

Варенников посмотрел себе под ноги, снова поднял глаза на капитана:

- Сентябрь восемьдесят четвертого? Панджшер?

- Так точно, товарищ генерал армии! - помедлив, ответил командир.

- Полковник, - чуть обернувшись в сторону стоящего рядом комэски, сказал генерал. - Нельзя ли поменять на сегодня мой экипаж на экипаж капитана? Люблю работать со старыми знакомыми...

- Так точно, товарищ генерал армии, - вытянулся комэска. - Пара капитана Артемьева как раз свободна. Задачу капитану поставлю лично!

- Вот и хорошо, - не глядя ни на кого, сказал генерал. - Через час колеса должны быть в воздухе...


Через полчаса мой борт был заправлен, ракетные блоки заряжены, грузовая кабина подметена. Я встретил командира рапортом:

- Товарищ капитан, вертолет к полету готов! - и, вопросом: - Куда летим?

- Да все туда же, - махнул рукой командир, - к Амир-саиду, опять договариваться. У мистеров фиксов созрел новый план. - Он посмотрел на закопченый бок машины, поморщился:

- Да, субботник бы нам не помешал. Баба Валя любит чистоту и порядок...

- Какая баба Валя? - не понял я.

- Не какая, а какой, - усмехнулся командир. - Тот, кого сегодня повезем, генерал Варенников Валентин Иваныч. Мы его так прозвали - за бабий голос и вообще... Узнать-то он меня узнал, да не вспомнил, когда и где виделись. В том Панджшере я как раз и не был, меня тогда от полетов отстранили за длинный язык. А вот весной восемьдесят пятого... До той весны я еще добрым был, духов, конечно, бил, если попадались, но больше по долгу, чем по злобе. А в апреле - как раз, между прочим, в день коммунистического субботника, пришлось такое вывозить... Тогда наша рота спецназа - необстрелянная еще, месяц, как вошли, - в засаду попала по дурости комбата, ее пославшего. Это провинция Кунар, кишлак Даридам. Духи их окружили и давай долбить. Пехоту не подпускают - бьют из ДШК и минометов, а бронегруппа через реку не может переправиться, в обход пошла, поразувалась на камнях, гусенки посбрасывала, только одна бээмпэшка и добралась. Короче, больше тридцати человек убито, раненых духи на куски резали, издевались. Мы тогда в Кабуле торчали, оттуда нас в Асадабад кинули, и на следующий день мы в том ущелье десант высадили. Я полный борт человеческих кусков в остатках тельняшек вывез - они сутки на жаре пролежали, представь запах, - мой правак, - а тогда у меня праваком Джама был, - прямо от двери к себе в кресло прыгал, нос зажав... Вот тогда я духов возненавидел - и немирных и мирных, - над ребятами издевались не только басмачи, но и женщины, старики и дети из кишлака... А ровно через месяц я познакомился с генералом Варенниковым. Он тогда, после бойни в Даридаме, заварил очередную кунарскую операцию, чтобы отмстить неразумным хазарам. И началась эта операция с очередного провала. На сей раз рейдовый батальон кундузских мотострелков пошел громить духовскую базу. И послал его лично Варенников, дав ему двух надежных проводников из афганцев-хадовцев. Проводники завели головную походную заставу батальона - целую роту - в ущелье, где духи оборудовали хорошо укрепленные позиции. И опять - отрезали со всех сторон, не давая пробиться помощи, и долбили со склонов и хребтов целый день. И ни артиллерия, ни авиация не могла помочь - слишком близкий огневой контакт был - ударим по духам, накроем своих... Так вот, полевая ставка Варенникова была там в нескольких километрах. И я вез его из ставки в Асадабаде в полевую, а в это время в эфире стоял мат, ор на десятки голосов - они все на одной частоте работали. Я их немного послушал, и то разобрался, что к чему. Говорю ему - товарищ генерал, позвольте в соседнее ущелье слетать, нанести удар по склонам, там у духов свежие силы, они через хребет перекатывают и бьют по нашим. Он молчит. Я говорю - прикажите артиллерии туда ударить. Он - мне: не суйтесь не в свое дело, ваше дело - довезти генерала до указанного вам пункта.... Я говорю - есть, довезти! Довез. А в ущелье тем временем двадцать три убитых и столько же раненых. Остальных только наступившая ночь спасла. Когда прилетели, я вышел, чтобы ему у трапа, когда он спустится, честь отдать, как положено. Он спускается, а я стою, руки по швам, честь не отдаю. И глазами его ем, как положено, а про себя думаю - хрен тебе, а не честь! И тогда он, не глядя на меня, говорит - передайте вашему командиру, что я объявил вам взыскание за нарушение субординации. Пусть сам решит, как вас наказать, и мне доложит... На том мы и расстались. Зато моя командировка в Асадабад тут же закончилась, и назавтра мы уже улетели домой, в Кандагар. А потом до нас довели, что потери кундузской роты были обусловлены тем, что комбат ошибся и свернул в другое ущелье, где и попал в засаду. На комбата завели дело, но попался честный следователь, - он привлек материалы аэрофотосъемки и доказал, что комбат вывел батальон именно в то ущелье, куда его отправил Варенников, дав двух проводников, которым приказал доверять, как ему. А проводники оказались двойными агентами, и, когда пошла стрельба, кинулись к духам. Наши пули их догнали. Но об этом никто, кроме участников того боя не знает, - а я знаю от комвзвода той роты, оставшегося в живых. До сих пор считается, что сами виноваты - блуданули, напоролись... Как я понимаю, это версия бабы Вали, ну, или кем-то придуманная, чтобы его обелить... Вот говорят, что он храбро воевал в Отечественную, - ну, каждому фрукту - свое время. А сейчас-то чего на другой войне руками водить? Ты знаешь, что мы ему для диетпитания голландских кур возили тогда? Он еще и корову из Союза привез, чтобы молочко парное пить, и скотника, и доярку, и сено этой корове самолетами из Союза доставляют... Так что - я и духов и генералов на дух не переношу. Духи даже лучше - с ними понятно, как разговаривать. А вот с генералами...


К вертолету подъехал тентованный "Урал". Из кузова начали выпрыгивать бойцы вкэзэсах, из кабины спрыгнул Тихий, за ним выбрался незнакомец в "эксперименталке".

- Ну, что, гоп-компания опять в сборе? - сказал Тихий, пожимая нам руки. - Правда, я один, без Васи, генералу для охраны полвзвода хватит. Как мне сказал начальник разведки - сам по глупости встрял, теперь и охраняй. А мне чего, слетаю туда-сюда, глаза генералу помозолю, может, наградит красными революционными шароварами. А Вася в расположении пусть на командирской подготовке мучается, ему болты подтянуть не помешает... . Да, кстати, вот, познакомьтесь - толмач генерала, по макушку набит секретами нашей войны...

Тихий отступил, открывая стоящего за ним офицера в "эксперименталке". Он был молод и свеж, и даже сквозь афганский загар на щеках проступал румянец. Судя по звездочкам на погонах, переводчик тоже был лейтенантом. Я посмотрел на его лицо во второй раз внимательнее, - что-то в нем было знакомым. Да в нем было знакомо все - и нежность щек, и тонкость носа, и длинные ресницы, и эта открытая и, в то же время, застенчивая улыбка, эти ямочки на щеках... Я не видел этого человека больше десяти лет, - мы расстались после пятого класса, когда его семья переехала в Белоруссию. Но поскольку я был тайно влюблен в его маму - красавицу Нину, - я сразу узнал ее улыбку, ее ямочки на щеках, ее густые ресницы. Ее сын, - а я в этом уже не сомневался, - козырнув, представился:

- Лейтенант Рябинин, - и, продолжая застенчиво улыбаться, пожимал руки командиру и праваку, повторяя: - Толик... очень приятно, Толик...

Когда очередь дошла до меня, я, пожимая его руку, вместо своего имени сказал то, что не говорил уже больше дюжины лет.

- Аладдин, протри лампы! - сказал я, глядя ему в глаза.

После его путешествия в Афганистан, он, конечно, получил в детском саду кличку "Аладдин". Кличка пошла вместе с ним в школу. Да он и был похож на того нежно-красивого юношу из фильма "Волшебная лампа Аладдина". Мальчиком он был мечтательно-медлительным, и, когда по нехватке личного состава, его брали играть в войну, в индейцев, в футбол, и в самый острый момент игры Толик вдруг замирал, улыбчиво моргая, кто-нибудь сердито кричал: "Аладдин, протри лампы!". И теперь это сказал я, видя, что он смотрит на меня, как на очередного военного на этой войне, куда он неизвестно как и зачем попал.

Толик застыл, глядя на меня, чуть наклоняя голову, будто прислушиваясь к какому-то голосу, что-то говорящему ему в ухо. Наконец, дослушав, он улыбнулся еще шире, прямо до ушей, и сказал еще неуверенно, но уже понимая, что не ошибся:

- Макенна?


Да, перед ним стоял друг детства по кличке Макенна. Когда мы окончили третий класс, по стране прокатилась премьера американского фильма "Золото Макенны". В нашем золотодобывающем поселке был организован специальный показ в кинотеатре "Самородок", куда пригласили всю геолого-разведочную экспедицию. Геологи пришли с семьями, и после фильма мой папа уже вечером рассказывал моей маме, - а я подслушивал, лежа в кровати в своей комнате, про такой же точно случай, как в кино, который произошел еще в Гражданскую в нашем районе. Отец прочитал об этом в архивах, когда писал отчет по результатам разведки на реке Учур. Ему попался протокол допроса двух пойманных в тайге колчаковских офицеров. С ними была торба, набитая золотыми самородками. На допросе они показали, что, после разгрома Колчака бежали через юг Якутии, пробираясь во Владивосток, заплутали в тайге, и наткнулись на золотую гору.

- Там, - говорил папа маме, - как в этом кино, на поверхность выходила коренная жила, и эти офицеры своими шашками наковыряли прямо из кварца двадцать килограммов золотых "тараканов". Точно они на карте не показали, - или не сориентировались, или не хотели секрет открывать. Кажется, их заставили идти проводниками, в тайге они попытались бежать, и, вроде бы, их застрелили. Золотую гору так до сих пор и не нашли. Но по описанию я примерно понял, где нужно искать. Карта у меня, как у этого Макенны, - в голове, и я обязательно открою это месторождение...

Отец и в самом деле попытался отыскать Золотую гору, но это уже другая история, которая стоит, чтобы ее рассказать, - но в другой книге. Здесь же от нее должно остаться только прозвище, которое приклеилось ко мне, когда я рассказал, своим школьным друзьям, что мой папа, как Макенна, держит в голове карту, по которой можно прийти к богатому месторождению золота. Понятное дело, если отец - Макенна, то и сын - Макенна. Сначала прозвище, как это часто бывает, звучало иронически. Теперь, когда играли в индейцев, меня назначали шерифом Макенной, - "Ты же у нас один знаешь, где золото", - говорили с усмешкой, - но скоро история забылась, даже про кино уже не вспоминали, и среди дворовых пацанов я остался просто Макенной. И Толик Рябинин по кличке Аладдин, уехав насовсем после окончания пятого класса, запомнил меня именно Макенной.

- Так-так! - оживился Тихий. Глядя, как мы с Толиком обнимаемся. - Ребята оказались не теми, за кого себя выдавали! Нельзя ли поподробнее?

- Начать с того, - сказал я, похлопывая улыбающегося Толика по плечу, - что перед вами стоит самый старослужащий воин-интернационалист. Его первая командировка в Афган случилась ровно двадцать лет назад, - вместе с родителями он строил дорогу на Кандагар. - и, обращаясь к нему: - Кстати, ты на Фарахруде был?

- Да все как-то не получается, - пожал он плечами, улыбаясь. - А хочется. Я там секретик закопал, вдруг сохранился.

- Там теперь вокруг столько секретиков позакопали, что ни пройти, ни проехать, - засмеялся Тихий, и, заметив на лице переводчика заинтересованное непонимание, добавил: - Это я про мины...

- Не, - сказал лейтенант Рябинин. - Я пять копеек под стеклышком закопал, чтобы вернуться...

- Что, так понравилось? - удивился командир.

- Девочка понравилась, - улыбнулся Алладин. - Красивая такая, таджичка. Она меня первым словам научила - Ман то ра дуст дарам...

- Ну, понятное дело, - кивнул Тихий. - Сейчас найти не пробовал? Скажи своему дедушке генералу, ХАД ее из-под земли достанет.

- Да пусть остается в прошлом, - сказал Алладин. - Я тут и не из-за нее оказался, другая три года назад встретилась, настоящая персидская царевна. Из-за нее из МГИМО выгнали, я там на восточном отделении учился, собирался в Иран по дипломатической линии, на стажировке и попал в историю, влюбился там. Выгнать - выгнали, но довольно мягко, - дали младшего лейтенанта, и сюда отправили...

- Кровью искупить, - хохотнул командир. - Экий ты любвеобильный, - или просто чересчур галантный - бабы на тебя липнут, а ты им отказать не можешь...

Со стороны эскадрильского домика к нам пылили два "уазика". Я посмотрел на часы - Варенников был точен, через пять минут наши колеса должны были повиснуть в воздухе. Когда машины остановились и нога генерала ступила на землю, мы уже выстроились у борта.

- Товарищи офицеры! - скомандовал командир и, печатая шаг, держа ладонь у козырька, пошел навстречу Варенникову.

Выслушав доклад о готовности вертолетов и экипажей к полету, генерал, не говоря "вольно", подошел к нам, посмотрел с какой-то угрюмой доброжелательностью, повернулся к свите из седоватого полковника, начальников разведки и особого отдела, сказал:

- А хорошая у меня команда подобралась. С такими ребятами грех не воевать...

Когда все сидели по местам, я обошел и осмотрел борт, - пара Ми-24 уже запустились и рулили на взлетку, - вернулся в кабину, сел на свое место и громко, в расчете на пассажиров, доложил:

- К запуску двигателей готов!

- Запускай, Макенна, - с добродушной усмешкой негромко сказал командир. - Я тоже то кино помню. И того везучего шерифа. А в нашем деле везение не помешает...


## Обед под фисташками


С генералом на борту экспериментировать не полагалось, поэтому путь срезать не стали. По прямой от аэродрома Сабзавара до виллы Амир-саида на гератском нагорье было раза в два быстрее, чем лететь над дорогой в Герат, потом над окружной дорого между северной окраиной Герата и хребтом, потом над степью на юго-восток, - выходил приличный крюк, но зато, если собьют и сядем, дай аллах, на вынужденную, здесь при наличии связи нас найдут в течение получаса, а вот там, на кратчайшей прямой ландшафт смят давним тектоническим сдвигом, ущелья там глубоки и обрывисты, - речки, текущие далеко внизу, редко видят солнце, наверное, только разгар лета в полдень, когда светило кульминирует всего в нескольких градусах от зенита, а большую часть времени там лежит глубокая тень. Искать нас в этой тени будут долго, а доставать то, что останется, еще дольше. Вообще-то, по инструкции мы должны идти на "потолке" - набрав по спирали над аэродромом три тысячи метров, и, уже курсом на Герат, продолжать набор, - за пределами войны стратеги, ее разыгрывающие, считают, что здесь, на пяти тысячах, до вертолета не дотянется зенитная ракета, даже у пресловутого "стингера" не хватит сил. Но практика показала, что на пределе - от трех до пятнадцати метров вертолету летать все же сподручней, - ракету сбивает с захваченной цели окружающий рельеф, экранирует земля. А еще можно сразу реагировать на опасность и мгновенно жать на гашетки, иными словами, быть летающим оружием, а не трепещущим лопастями далеко в небе транспортным средством. Правда, несколько дней назад генерала возили на потолке, но на обратном пути ведущий борт прямо над Гератом претерпел провал тяги, нырнув почти на тысячу метров, и теперь генерал пожелал лететь низко, но быстро, и, самое главное, не стягивать генеральское тело и форму ремнями парашютной подвески. По пути туда совершили промежуточную посадку в гератском аэропорту. Там приняли на борт пожилого афганца в белой чалме и сменили наши "двадцать четверки" на гератские - у "крокодилов" не хватало топлива, чтобы обеспечить "восьмеркам" беспрерывное прикрытие по всей длине нашего окружного путешествия.

В первый мой прилет к Амир-саиду я, глядя на саманный дом посреди голой степи, подумал, как бедно живут полевые командиры священной войны. Но на этот раз мы сели в другом месте. На берегу маленькой речки или широкого ручья, окруженный садом раскидистых фисташковых деревьев, недавно отцветших - кое-где среди зелени листьев еще оставались розовые соцветия, - стоял белый двухэтажный дом с большими окнами. Сад еще окружал высокий дувал с башнями по углам, за периметром дувала было разбито несколько шатров, стояли в ряд пикапы разных марок, в некоторых в кузовах торчали пулеметы на треногах. Возле машин бродили и сидели прямо на земле бородатые люди с автоматами.

- Слет дружественных духов, - усмехнулся командир, ведя вертолет по кругу со снижением. - При других обстоятельствах могли бы одним махом семерых побивахом, но баба Валя решил задружиться против Исмаила.


Сели парой невдалеке от крепостного дувала - палатки затрепетали, стараясь сорваться со своих кольев и улететь, бородатые отворачивались от песчаной бури, поднятой нашими винтами. Некоторое время настороженно молотили, не сбрасывая оборотов, пока пара "крокодилов" прикрытия рыскала над окрестностями, проносилась над садом и домом, срывая с ветвей остатки розового цвета.

- А если они захотят взять в плен или уничтожить главного начальника этой войны? - сказал я, глядя в желтую муть, за которой маячили люди с автоматами. - За его голову и за вертолеты впридачу можно получить неплохой бакшиш...

- А смысл? - сказал командир. - Амир-саиду это точно не надо. Хороший дом, хорошая жена, и не одна, - и такой мощный кунак в драке против Исмаила. И те, что на переговоры приехали, тоже выгоды ищут. И знают, конечно, что в данный момент в первой готовности сидит звено штурмовиков в трех минутах полета отсюда, - они даже в машины прыгнуть не успеют...

- Все чисто, тристапятнадцатый, можно выключаться, - сказал ведущий прикрытия. - мы подальше сядем, будем в первой готовности, если почувствуете неладное, пускайте красную ракету, как договаривались.

- Вас понял, - сказал командир, - Выключаемся, - это уже мне. - Кстати, "крокодилы" с с собой Васю взяли с его ребятами - на всякий случай. Даже Вали-баба об этом не знает, думает, что геройствует без страховки...

- Группа Васи и в два "крокодила" не влезет, - с сомнением сказал я. - - Максимум они вдвоем восьмерых потянут...

- Столько и взяли, - сказал командир. - Бортачей дома оставили. И то помощь. Тихий молодец в этом смысле, все яйца в одно лукошко не кладет... Ты выключайся, давай, заболтались уже...

Я поднял руки, вывел на ноль краны останова двигателей, покачивая ручкой тормоза, остановил бег лопастей, вышел в грузовую, - там Тихий уже открыл дверь, выставил стремянку, показал нам всем, включая генерала, чтобы оставались на месте. Его бойцы, один за другим, выпрыгивали на улицу, занимали оборону вокруг вертолета - к ним подтянулась вторая половина с ведомого, - подождали, когда осядет пыль, осмотрелись, и только тогда Тихий махнул мне, чтоб выходили по одному. Я пропустил командира, который, козырнув, обратился к Варенникову:

- Товарищ генерал армии, полет окончен, разрешите получить замечания!

- Спасибо, капитан, - сказал, проходя к двери и наклоняя голову, чтобы не задеть своей высокой кепкой потолок, генерал. - Замечание одно - все замечательно. Дай бог, чтобы и обратно так же было. А теперь все за мной, погостим немного у друзей...


Мы взяли автоматы и вышли. Варенникова уже встречал Амир-саид. Если в тот день, когда мы привезли ему телевизор, он был с непокрытой головой, то теперь на его голове красовалась черная шелковая чалма, и накидка была такой же черной и шелковой, а не темно-лиловой, как в прошлый раз. Амир и генерал приложили руки к груди, слегка поклонились, потом обнялись, прикасаясь трижды щеками. С остальными Амир здоровался, пожимая руки, - мою пожал даже двумя руками, видимо, узнав одного из тех, кто привез ему подарок, - тогда я был с другим экипажем. Руки его были большие и мягкие, как подушки. Охране генерала хозяин рук не подавал, как бы не замечая их, и это было не пренебрежение низшей военной кастой, наоборот, мне показалось, что это была подчеркнутость своего гостеприимства - он тактично не заметил охрану, само присутствие которой выражало хозяину недоверие со стороны гостя. Однако, увидев Тихого, Амир-саид поднял брови, изобразив подобие радостного удивления. Он шагнул к Тихому, обнял его, и они трижды прикоснулись щеками. Потом он обернулся к Варенникову и что-то оживленно проговорил, держа руку на плече Тихого.

- Это очень храбрый воин, - перевел Толик Рябинин, стоявший рядом с генералом. - Он спас мне жизнь прошлым летом в Герате...

- У нас все воины храбрые, - чуть кивнул Варенников.

Толик перевел, и хозяин, выслушав, склонил голову и прижал руку к сердцу в знак согласия.

А потом он увел генерала со свитой в дом. Когда Тихий сделал шаг следом, Варенников его остановил:

- Вы здесь за всем смотрите. На свежем воздухе лучше. Сейчас вас накормят - они зарезали барашка в честь хорошего начинания, - такого плова больше нигде не попробуете...

В саду, прямо в тени фисташкового дерева несколько духов накрыли дастархан. На земле раскатали большой твердый палас, на него постелили скатерть вышитую узорами, вокруг разложили коврики из кошмы, на коврики бросили подушки. По углам дастархана появились тарелки с лепешками, по периметру расставили чистые фарфоровые тарелки, разложили ложки, поставили пиалы с водой, потом принесли блюда с овощами, и, наконец, в центре водрузили глубокое сверкающее начищенной медью блюдо, полное дымящегося плова. Жирно блестевшая гора риса с бараниной была покрыта слоем поджаренной смеси моркови, изюма, перца, орехов, - и когда рассаживались на подушки, пристраивая автоматы на колени, кто-то вздохнул, что к такому плову грех не дать водки. Но нам дали что-то белое в сужающихся к верху стеклянных стаканчиках, - из такой посуды большого глотка не сделаешь, - потом оказалось, что напиток похож на кумыс, причем сильно переброженный, наверное, в нем была крепость пива.

- Правильные хозяева, - сказал командир, накладывая большой деревянной ложкой плов в свою тарелку. - Сами-то они плов руками едят, но русским свиньям ложки выдали, знают, что у нас руки не заточены под столовый инструмент. Кстати, не забудь перед едой сполоснуть пальцы в пиале с водой, - пусть видят, что и мы не из дикого края... То ли мы устали от нашей столовской пищи, которая здесь готовилась в основном из консервированных продуктов, то ли плов был и в самом деле божественным, но после первых ложек все согласились, что ради этого вкуса стоило попасть на войну.

- Такого плова я и в Казахстане у бабушки не ел, - сказал Джама. - "Крокодилам" сегодня не повезло, опять придется сухого джейрана жевать.

Когда весь плов был съеден, подали чай в чайничках, рахат-лукум, засахаренные фисташки. Потом курили, сидя под деревьями, и ветерок приятно обдувал мокрые после усердной еды лица. По другую сторону дорожки, ведущей через сад к дому, такой же дастархан был накрыт для духов, сопровождавших своих командиров, которые сейчас вели переговоры в доме, - все большие окна были задернуты изнутри шторами, но снизу были открыты деревянные ставни для проветривания. Я увидел, что Тихий как бы гуляя, пересек дорожку, приблизился к матерому духу - черная длинная рубаха с широкими рукавами, черные широкие штаны, черный кожаный жилет с множеством карманов, явно не маленького чина. Увидев подходящего к нему шурави, дух сделал шаг навстречу, они одновременно забросили висящие на плечах автоматы за спины и обнялись, касаясь щеками и похлопывая друг друга по спинам. Потом Тихий угостил духа сигаретой, они сели на травку, потом прилегли, опираясь на локти, курили и говорили, не глядя друг на друга. Покурив, еще с минуту перебрасывались фразами, потом встали и пожав друг другу руки, разошлись. Тихий расслабленно прогуливался меж фисташковых деревьев, поднял розовый цветок, понюхал, положил в карман разгрузки. Он медленно бродил, то и дело оказываясь рядом с очередным своим бойцом, не останавливаясь, что-то коротко говорил ему ему почти не открывая рта, и шел дальше. После встречи с командиром боец, постояв для приличия, медленно менял позицию.

- Работает парень, - одобрительно сказал командир, тоже наблюдавший за Тихим. - Так и надо. Здесь расслабляться нельзя. Тут дело даже не в идеях - джихад, газзават, - это не главное. Главное, кто больше даст. Вот даст Исмаил больше, чем баба Валя, - и тогда нас прямо здесь, не посмотрят, что гости, то есть дар Аллаха. Думаю, недаром лейтенант к духу подошел. Они явно уже виделись, и наш всей их банде показал, что с паханом на дружеской ноге. Тоже выигрыш времени на крайний случай, сразу вот так в друга своего командира дух не выстрелит...


Совершив обход своих постов, к нам подошел Тихий. Сел рядом, сказал в сторону:

- Скоро закончат.

- Послеполуденный намаз? - проявил я осведомленность.

- Не совсем, - сказал Тихий. - Намаз может и потерпеть. Через пятнадцать минут мы должны выйти на связь с ЦБУ, иначе они начнут волноваться, самолетам дадут команду на взлет, тут недалеко еще и разведрота на броне затихарилась - тоже пыль поднимет...

- С кем ты там обнимался? - спросил командир. - Начальник охраны Амира?

- Бери выше, - сказал Тихий. - Что-то вроде замполита. Зам по религии, Кабульский университет окончил, говорит на английском, французском, русском... Прошлым летом вместе с Амиром попал в засаду, сам Исмаил с нукерами их в центре Герата чуть не грохнул. Мы там тоже оказались, можно сказать, по чистой случайности. Я тогда их нашей броней прикрыл, а по банде Исмаила артиллерия ударила прямой наводкой. Короче, вот затрещали барабаны и отступили басурманы. Несколько басурман взяли в плен, они сказали, что Исмаил ранен, но легко. Тогда мы с Амиром и познакомились, ну и с Алимом. Потом и они мне услугу оказали, так что, в принципе, мы квиты...

Тихий оказался прав, - скоро из дома вышли переговорщики. Видно было, что они довольны - обнялись еще теплее, чем при встрече. Хозяин проводил группу шурави до калитки, еще раз раскланялись, и, пошли к вертолетам. До связи с центром боевого управления в Сабзаваре оставалось пять минут.

Когда прилетели на базу, Варенников приказал всем с ним летавшим построиться, объявил благодарность, пожал всем руки, и, сказав загадочную фразу "еще увидимся", сел в ждущий "уазик".

- Сволочи, - сказал, подходя, Вася. - Когда вы там плов жрали, мы его запах за версту чуяли. А голодный солдат - плохой солдат. Пришлось под запах плова сухпаем давиться...


## День второй. Полдень.


- Конечно, их плов был хорош, - сказал Тихий, сняв крышку с казана, где булькали горячие гейзеры. - Но вот эта бодяга сверху с изюмом и фисташками мне как-то не пришлась по вкусу. Все-таки у русских рис с изюмом ассоциируется с кутьей, то есть с поминками... Мясо, рис, морковка, лук, чеснок, зира, - классика на то и классика. Сейчас воду рис всю выпьет, оставим доспевать и поедем с тобой на вокзал прокатимся.

- Кого, все-таки, встречаем? - спросил я.

- Не скажу, - усмехнулся Тихий. - Хочу посмотреть, узнаешь ли...

На улице было солнечно, дороги высохли, голые еще деревья уже начинали нежно зеленеть. Вокзал был не так далеко, я сам два дня назад ступил на его перрон, и стоял в ожидании встречи. Никто ко мне не подходил. Я уже начал беспокоиться и решил позвонить. Когда достал телефон, знакомый голос сказал за спиной:

- Я думал, у тебя слух обострился, и ты за километр почувствуешь мое приближение.

- Я тебя давно услышал, - сказал я, не оборачиваясь, но уже улыбаясь. - Просто решил потешить твое самолюбие. Ты всегда любил подкрадываться, это тебе удавалось, но сейчас ты стучишь когтями, как старый пес...

Тихий засмеялся, разворачивая меня, и мы обнялись.

- Ты стал похож на Майкла Дугласа, - сказал он. - А именно на того его героя, который просто идет домой. Тридцать лет назад ты был похож на Зверобоя, друга Чингачгука.

- А ты, на мой затуманенный взгляд, застрял во времени, - сказал я, пытаясь рассмотреть лицо Тихого. - Как был Чингачгуком, так и остался.

- Поживешь у меня недельку, тоже вернешься во времени назад, - сказал Тихий, взял мою сумку и потащил за локоть к привокзальной площади.

Когда сели в машину, я сказал:

- Думал, у тебя какой-нибудь расшаренный внедорожник, но наш старый "уазик" и правда, больше подходит.

- Это и есть самый крутой внедорожник, - усмехнулся Тихий, - Я бы еще и бээмпэшечку приобрел, просто, чтобы носиться по вечерним проселочным дорогам, форсировать мелкие речки, останавливаясь на отмелях и сидя на теплой броне, смотреть, как садится солнце. В этом есть особый кайф - после грохота, движения, пыли, остановиться, заглушить мотор, открыть люк - и услышать тишину, - бульканье воды на камнях, шелест листвы, чириканье рыб...

Тихий уверенно вел машину по узким улочкам, спокойно держа баранку левой рукой, опустив правую на рычаг скоростей. Зарулили на привокзальную площадь, втиснулись между игрушечно-яркими иномарками... Тихий посмотрел на часы, сказал "тютелька в тютельку", - и мы пошли на перрон.. На первом пути уже стоял поезд "Анапа-Уфа". Мы шли к хвосту состава.

- Интересно, что у вас обоих расстояние до меня одинаковое, только с разных сторон, - сказал Тихий. - По десять часов, чаю два раза попить и как следует выспаться...

Мы уже подходили к вагону, в котором, судя по уверенности Тихого, приехал его второй гость, когда сзади хриплый, слегка заикающийся голос сказал:

- Граждане, предъявите ваши документы!

Мы остановились, обернулись. Нам отдавал честь полицейский - судя по синей фуражке с высокой тульей и черной кожаной куртке, он был не из малых, и даже не из средних чинов, которые бродят по перронам страны, гоняя бабушек с пивом и копченой рыбой.


- Гражданин начальник,- сказал Тихий, - мы тут никого не трогаем, идем себе мимо, товарища встречаем.

- Тамбовский волк тебе начальник, - сказал полицейский. - А это что за хмырь с тобой?

- А это наш старый друг-борттехник, - сказал Тихий.

- Какой он борттехник, хохотнул полицейский. - Ты на руки его посмотри, из него борттехник, как из Промокашки - скрипач!

- Вам лишь бы засадить кого-нибудь, - сказал я, уже узнав и улыбаясь.

- Да я тебя, урода, не только засадил бы, но и расстрелял раз пять за то, что так долго от нас скрывался! - засмеялся полицейский, протягивая руку.

- Не хотелось впечатление портить, видеть вас седыми, морщинистыми, пузатыми, - сказал я, пожимая протянутую руку. - Но когда зрение окончательно выключили, решил - теперь можно.

- Знаешь, Макенна, - сказал Вася, - с нашей крайней встречи на сабзаварской стоянке прошло тридцать три года, а морда у тебя, как была наглая и рыжая, так и осталась. Даже не поседел, сволочь!

- Зато ты вон какой авторитет наел, - сказал я, тыкая его в твердо круглящийся под курткой живот. - С таким уже на задание не пойдешь...

- Какое может быть задание у полковника полиции в отставке? - засмеялся Вася. - А, вообще, я этим животом преступность давил, теперь за ненадобностью, начну сбрасывать.

- Ну, вот! - сказал Тихий. А мы тут решили тебе старый должок отдать, плов приготовили, который ты у Амир-саида не смог попробовать. Между прочим, сегодня - тот самый день...

- Так поехали, чего же вы меня тут голодом морите! - сказал Вася. - Диета ради такого случая временно отменяется!


Вася привез с собой красивые бутылки виски и текилы. Когда Тихий увидел их на столе, он удивился:

- Ты забыл, что я хотел угостить тебя своей ракией? Манкируешь или выпендриваешься, - вот, мол, что пьют настоящие полковники?

- Настоящие полковники уже ничего не пьют, - покачал головой Вася. - Я завязал три года как. Когда у тебя был крайний раз, то была прощальная гастроль. Правда, тогда я еще не знал, что завяжу. И не собирался. Даже проверку на вшивость себе сделал. Жена все время после моего запоя рассказывала всякие ужастики, - что я, к примеру, залажу под кровать и оттуда стреляю, кричу "врешь, не возьмешь". Я сначала верил, а потом решил проверить. Поставил в доме скрытые камеры наблюдения, потом просмотрел. Ничего такого, пьяный, как пьяный, хихикаю противненько так, потом матом начинаю ругаться, но без рукоприкладства, короче, до полного идиотизма так и не дошло. Перестал жене верить. Однако после отпуска случилась одна невеселая история. Пошли с товарищем на рыбалку. Ну, все, как полагается, ухи сварили, ночь, костер, водочка. Помню, спорили сильно. Время было интересное, товарищ - тоже "афганец" - родом с Кривого Рога. Слово за слово, дулом по столу. Стола, правда, не было, но он в палатке спать лег, а я возле костерка калачиком свернулся. Утром просыпаюсь, как обычно, ни черта не помню, единственно, припоминаю, что ссорились. Думаю, надо мириться, иду звать его на опохмел, рюмку мира по кругу пустить, смотрю, а он в палатке прижмуренный лежит... Тут я перепарашился, - думаю, не я ли его в пьяном угаре придушил, или стукнул чересчур неловко? Позвонил нашему патологу, дал координаты, попросил приехать. Жду его, а сам думаю, - и зачем в секретность играть, если это моих рук дело, надо отвечать. Вызвал оперов. Слава богу, оказалось сердечная недостаточность. Наверное, и моя вина тут есть, - спорили до крика, сердце могло не выдержать. Но это все же совсем другое... Вот после этого я решил бросить пить, - давно не нравились мне эти провалы, когда ты не знаешь, кем там становишься и что этот кто-то может натворить. Даже если и не натворишь, найдутся доброжелатели, а у начальника райотдела их всегда хватает, которые и происшествие любой тяжести могут подстроить - с отпечатками пьяницы-полковника на орудии убийства со всеми вытекающими...

- Но сам-то ты чувствовал, что не можешь в состоянии опьянения дойти до убийственной ярости, - сказал я. - Что-то не помню тебя рвущим на груди тельняшку, - ни на своей, ни на чужой. Ты же добрый, Вася.

- Я добрый? - Вася усмехнулся. - Ты меня того не вспоминай. Тогда я был добрым и веселым, а после войны пошел общественный порядок охранять, нечисть всякую ловить и сажать. Ну как Володя Шарапов - из полковой разведки - в угрозыск. И учителя у меня тоже вроде Жеглова были. Только у них ориентиры сменились, - с общественного блага на личное, - а я этого не знал. Ментовская жизнь оказалась намного хуже войны. Война, видите ли, дело преходящее, - повоевал и, если выжил, в мирную жизнь уходишь, снова человеком становишься, - ну, с воспоминаниями к датам, на встречах с боевыми товарищами. А тут война - образ жизни, она не кончается. Главное - она не кончается... А уж когда милицию на полицию поменяли, надежды у меня, что рожденная революцией еще вернется, совсем угасла. Теперь я на пенсии, и, кажется, война моя, наконец закончилась. Дом, сад, мастерская, токарный станок, мебель для души делаю, новости по телевизору не смотрю. Сюда в мундире приехал, чтобы в родную школу на девятое мая сходить - директор пригласил - расскажи, говорит, ребятам, как воевал. Думаю теперь, что им сказать, детям, да уже внукам моих деревенских друзей? Что воевал весело? Не поймут... - Он посмотрел на нас, усмехнулся: - Нет, посмотрите на них! Нагнали на меня грусти, и сидят. Вы хоть пейте, а я плов буду есть. Когда хорошая компания бухает, я всегда вместе пьянею без вина, - закон, знакомый всем завязавшим. Давай, наливай! Всегда вам обоим завидовал - вечером пьют, а утром как огурчики, не то, что я. Всегда болел с похмелья. И где эти ученые, доценты с кандидатами? Взяли бы вас на опыты, выделили бы тот антидот, который вашим организмам болеть не дает, сделали бы таблетки, - принял одну перед пьянкой, - и порядок в танковых войсках!

- Ладно, давай за встречу, - сказал Тихий, поднимая рюмку. - И жри уже плов, второй раз гретый он уже не плов...

Мы выпили и принялись за плов. Он и в самом деле показался мне лучше того, которым нас угощал Амир. Этот был без изюм-ореховых тонкостей, придававших рису и баранине сладковатый привкус. Здесь же все было честно и просто вкусно.

- Божественно вкусно, - промямлил Вася набитым ртом. - Ты - настоящий кулинар!

- Гарантирую, - сказал я, - это вкуснее, чем тот плов у Амира, который ты не попробовал.

- Может, все-таки, под плов выпьешь? - сказал Тихий. - В отставке тебе провокации уже не страшны, жена не видит, - гуляй, солдатик, ищи ответу!

- Да я уже нашел этот ответ, - сказал Вася, наливая в бокал "Фанты". - Лучше я буду на вас веселых смотреть чем вы на меня, бессмысленного и беспощадного. И самое главное, - хохотнул Вася, - должен же быть в нашей компании психопатов хоть один трезвенник - смотрящий. Я тут недавно прочитал исследование пиндосовских психологов. Оказывается, когда подразделение воюет непрерывно в течение двух месяцев, девяносто восемь процентов воинов сходят с ума. А оставшиеся два процента не сходят с ума, потому что и до того были психопатами. Вот из них эти психологи и рекомендовали Пентагону формировать разведывательные и другие ударные подразделения. Правда, среди этих боевых психопатов замечены непсихопатические лидеры, - после войны они, как правило, идут в полицию. Понимаете, к чему я клоню, психопаты? - засмеялся Вася и протянул свой пузырящийся бокал. - Давайте выпьем за отличие американских психопатов от нормальных русских придурков!

Мы выпили.Тихийпоморщился, занюхал виски свежей папиросой и, прикурив, сказал:

- Точно, придурки. Вспомнить только, кактурановского связника брали на следующий день после плова у Амира. Это было двадцать третьего, - толкнул он меня локтем, - точно помню, потому как день рождения Уильяма нашего Шекспира. Всегда с ужасом вспоминаю тот день, - там могли полечь все...

- Не могли, - покачал головой Вася. - Тогда мы были на волне. Нас несло. Помню, как-как раз в тот день обратил внимание, что попадаю, не целясь, от бедра, как американский ковбой. Было ощущение, что мы - не мы, а герои боевика, у которых все получается...

- Ага, - кивнул Тихий. - Было такое. Теперь понятно, что тот наперсточник (он показал пальцем в потолок) просто втягивал нас, давал почувствовать вкус мелких выигрышей, чтобы потом сыграть по-крупному...


## В райских садах Байсанкура


После обеда наша пара прилетела в Герат из Сабзавара, привезли начальника разведки полка - не помню, 101-го или 12-го. Он приехал на стоянку из штаба дивизии и, всходя на борт, сказал, что предстоит интересная работа.

- Если на войне тебе обещают интересную работу, - буркнул командир, когда майор ушел, - жди, что тебя бросят под винты...

В полдень, когда утреннюю свежесть сменила пыльная жара, я лежал в одних трусах на лавке в своем вертолете и читал Ахматову, чей двухтомник приобрел недавно в гарнизонном книжном магазине. Послышался хруст камешков под чьими-то ботинками, борт качнулся - кто-то поставил ногу на ступеньку стремянки.

- Ух, ты, какие книги читают красные военлеты в перерыве между боями, - сказал Тихий, поднимаясь в грузовую кабину. - И, вообще, я смотрю, у вас не служба, а курорт. Значит, врет народ про "хочешь пулю в зад - поезжай в Герат"?

- Не в Герат, а в Шинданд, - сказал я, садясь на лавке и натягивая камуфляжные штаны. - А что у нас сегодня по плану? Пристрелим велосипедиста или просто одинокого прохожего?

- Летим на рекогносцировку места работы, - сказал Тихий, оставляя без ответа мой сарказм. - Связник Турана прибудет в Герат сегодня ночью.

Он рассказал, что разведка знала точку на карте, где должна состояться встреча. Маленький кишлак - или большой хутор - три дувала, рядом с рекой и западными горами. Со стороны реки кишлак подпирал абрикосовый сад, через который гости всегда могли незаметно уйти. Со стороны города простирались глиняные руины, пространство хорошо и далеко просматривалось и простреливалось. Поэтому группа решила не использовать бронетранспортеры и боевые машины пехоты, а подскочить на вертушках.

К бортам пришли летчики с начальником разведки. Он расстелил на дополнительном баке карту, показал:

- Пролетим как бы по своим делам, предположим, за ранеными к танкистам вот сюда. На пролете изучаем кишлак, подходы, определяем место высадки. На речке будет группа, на тот случай, если зеленкой уйдут, вам же (он повернулся к Тихому и командиру второй группы) нужно взять дувалы в клещи со стороны города и осуществить захват или уничтожение, - лучше, естественно, захват связника, - нам язык от турана очень нужен...

Взлетели, пошли с равнодушно-деловым видом - ведущий в паре борт-"таблетка", обычный облет точек для эвакуации раненых. На пределе прошли над бетонкой, над мостом с нашей заставой, мимо старого Герата, не доходя до мечети, свернули влево, начали пологий набор - решение было не очень удачное - из развалин слева часто постреливали, справа тянулся хребет Сафед-Кох, откуда тоже можно было ждать гостинца - от трассы крупнокалиберного пулемета до ракеты, раз уж ты поднялся выше тридцати и тебя не засвечивает земля. Но тройке, прильнувшей к открытым иллюминаторам в моем салоне нужна была эта высота - небольшая, до сотни, - рассмотреть тот кишлачок у реки, пока пара по коробочке огибает город, направляясь к юго-западному углу долины, чтобы присесть там у танкистов для видимости.

- Летуны, наблюдаете объект? - спросил начальник разведки по внутренней связи. - Тот, где арба с камнями во дворике и одеяла сушатся на веревках? Смотрите пятачки, пригодные для посадки...

- Штурман, возьми управление, - сказал командир, - я гляну...

- Управление взял, - сказал штурман.

- Отдал, - сказал командир.

Он протянул руку, я положил в нее бинокль, который штурман только что достал из портфеля и передал мне.

- Хреновато, - говорил командир, глядя в бинокль в открытый блистер, - за дувалами огороды, логично думать, что они заминированы. Дальше вокруг - руины, удобно спрятать пару ДШК, контролировать ближний воздух... Проще раздолбать дом нурсами, можно управляемыми с "крокодилов"...

- Правильно, правильно, - раздался в наушниках смех Тихого. - Резать к чертовой матери!

- Нам связник нужен, хирурги, - напомнил начальник разведки.

- Короче, хрен его знает, товарищ майор, - сказал командир по внутренней связи, посмотрел на нас, покрутил пальцем у виска, отдал мне бинокль и взял управление.

У танкистов в "таблетку" действительно занесли раненого, потом еще одного взяли на площадке 12-го полка, там уже ждал борт сопровождения, и "таблетка" с ним ушла на Шинданд, в госпиталь, а мы перескочили бетонку и, сев на пустую жаркую полосу аэродрома, зарулили к своим на грунт.

Скоро приземлился воздушный командный пункт, встал рядом. Он отрабатывал взаимодействие с нами в качестве ретранслятора, чтобы мы, находясь на предельно малой, могли держать устойчивую связь не только с гератской точкой, но и с центром боевого управления в Шинданде. Мы поднялись в его салон, прохладный, как погреб, после часового болтания на пяти тысячах. Начальник разведки расстелил на столе карту. Тихий положил на нее лист бумаги. На листе простым карандашом был выполнен рисунок дома, двора и окрестностей - в объеме, с уверенной штриховкой теней, перспективой, привязкой к узнаваемому профилю гор на заднем плане.

- Глаз - алмаз, - похвалил начальник разведки. - Срисовал как фотоаппарат.

- Во-во, - сказал командир, показывая на рисунок, потом на карту, - здесь зеленка, тут, вероятно, мины, где нам садиться? На крышу вас высадить?

- Не думаю, что они будут вокруг минировать, - сказал Тихий. - Тут животные бродят после зачистки - неделя артобстрелов и бомбардировок, ослы бесхозные начнут подрываться. Так что высаживаться будем здесь и здесь, - он ткнул карандашом в карту, - сначала группа из ведущего на висении, чтобы гарантировать неподрыв вертолета, потом моя группа с ведомого со стороны сада. В момент высадки носовые пулеметы работают по двери и окнам, чтобы не могли высунуться, потом встаете в круг, мы работаем. По сигналу по "ромашке" плюс красная ракета забираете нас в той же очередности. И следите за зеленкой - если кого там заметите, не стреляйте, связывайтесь с нами...

- Когда работаем? - спросил командир. - Скоро закат...

- Пока нет приказа, - сказал начальник разведки. - Хадовцы, слава Богу, не посвящены, на связь выйдет человек Ахмад-Саида, скорее всего, соберутся ночью, тогда утром будем брать. Но до заката - первая готовность, командирам групп довести задачу до личного состава...

Скоро солнце, свершив свой ежедневный путь над гератской долиной - от восточного хребта к западному, село на зубцы и медленно погружалось, выплавляя полгоры своим белым жаром, - казалось, там, к подножию низвергаются потоки лавы, заливая все - кишлаки, военные палаточные городки, машины, танки... Но гора начала побеждать - солнце умерило жар, стало желтым, потом красным, на город вместо оранжевой лавы надвигалась тень - как фиолетовая вода, она затапливала улицы, поднималась все выше, покрывала плоские и куполообразные крыши, которые, перед тем, как утонуть, горели красной терракотой, - вот тень проглотила старую крепость, вот уже весь город лежал под водой, только минареты Пятничной мечети еще сверкали огнем на верхушках, как маяки, но и они не могли долго противиться великой тени, ей не могли сопротивляться даже вершины северных гор, и когда они скрылись в синеве, вдруг наступила ночь. То, что называется сумерками, длится здесь, пока садится солнце. Как только его лучи перестают освещать те горные пики, исчезают последние источники отраженного света, - в небе уже ранней весной истаивают последние облака, способные рассеивать свет погруженного за горизонт светила. Свет меняется на тьму мгновенно, как будто вся эта пустынно-гористая местность есть крышка огромного люка - и вот она захлопывается бесшумно, опрокидываясь в темный бездонный подвал, и в черноте внизу и по сторонам начинают загораться огоньки, их становится так много, что темнота исчезает, остается молочное свечение, словно все небо выткано люрексом, как те платки, которые все купили в местных дуканах своим мамам...

Наступившая темнота была сигналом к отбою первой готовности. Мы переходили во вторую и, не задерживаясь, в третью, что означало возможность отхода ко сну. Летчики ушли ночевать в палатку за бруствером под маскировочной сетью. Наверное, там был горячий ужин - доносились запахи гретой тушенки, хотя, скорее всего, это экипажи выделенных для охраны бэтэов грели консервы из сухпая на горящей в патронном цинке солярной тряпке. Я, как и остальные борттехники, в палатку не пошел. Я любил ночевать в вертолете один - на створках лежал матрас и подушка, висела демисезонная куртка на случай полета в горы, где всегда снег, или на случаи подобных ночевок - к утру будет не теплее, чем в горах.

Но спать пока рано. Время, когда кончена дневная работа, а ночь еще не наступила - всего лишь выключили свет, - это время отдыха души. Темнота сейчас уютна. В темноте стоят в ряд вертолеты, двери открыты. В темноте хрустит галька под ногами бродящих ДСП в касках, бронниках, с автоматами на плече, - в полевых условиях на ночь караулу стоянку не сдаем. В темноте слышны голоса, смех, крик "Тащ старший лейтенант, вас к командиру!", обреченный мат старшего лейтенанта, взрыкивает движок бэмпэшки, лязг траков, разворот, удаляется, тарахтит уже за полосой куда-то...

Я сидел в проеме двери грузовой кабины и озирал в бинокль штурмана звездное небо, когда ко мне подошел Тихий. На этот раз я даже узнал его шаги - в отличие от скрежета и хруста камней и песка под солдатскими берцами, звук шагов Тихого был таким, будто шел не человек, а животное на лапах.

- Звездам числа нет, бездне - дна? - сказал Тихий, подходя. - А у меня тут (он чем-то булькнул) звезд по пальцам пересчитать, но радуют они старших лейтенантов Красной Армии куда больше, чем нравственный закон внутри нас и звездное небо над головой. Коньяк азербайджанский, три звезды, напиток специально для старших лейтенантов. Не откажешься?

- Как откажешь рейнджеру, цитирующему Ломоносова и Канта, - сказал я, поднимаясь. - Отвечу парой банок тушенки, банкой сыра, хлебцами. Откуда продукт?

- С того каравана. Иран - сосед солнечного Азербайджана, оттуда часто везут и нам же сбывают - по семьдесят чеков, кстати. Так что, пей, есть в нем и капля твоего труда.

Сначала мы сидели в пилотской кабине - я в кресле командира, он - в кресле штурмана, - столик был между нами - откидное сиденье у носового пулемета. Наливали в охотничьи мельхиоровые стаканчики с облупившейся эмалью - черный тетерев на голубом фоне, - намазывали тушенку на хрустящие хлебцы (я отверг предложенный Тихим нож, - сколько ты зарезал, сколько перерезал? - достал свой американский, с выкидным лезвием), курили в кулаки, выдувая дым в открытые блистеры.

- Опять ты занимался постыдным, размягчающим волю занятием, - говорил Тихий. - Смотреть на звезды не для определения местоположения и времени - все равно, что читать стихи...

- Отстань, - отвечал я, - я человек невоенный, мне можно. Это вам, кадровым, запах портянок милей запаха сирени.

Тихий засмеялся.

- Эт-точно! - сказал он. - А то, что ты студент, я уже знаю, мне твой экипаж донес. Я потому и пришел...

- ...Укрепить меня перед ответственным заданием? - усмехнулся я. - Чтобы завтра рука моя не дрогнула? Не ссы, товарищ Тихий, не тот случай... Кстати, ты Тихий, потому что тихо передвигаешься?

- Нет, - засмеялся Тихий. - В моей группе есть солдаты потише меня. Я в засадах тихо сижу. С детства. Пойдем-ка в салон, возляжем на лавках, а то ваши парашюты тверже камня, а мне плоская попа ни к чему, ремень с подсумками сваливаться будет...

Наш лагерь уже угомонился. Ночь была тиха. Иногда в Герате взлаивала собака, взревывал, икая, осел, где-то у гор раздавалась автоматная трескотня, и снова все стихало. В открытую дверь была видна густая звездная сыпь, снизу неровно остриженная темным силуэтом гор. Небо сияло, земля была безвидна и темна. Я лежал, подложив под голову свернутую куртку, курил и слушал Тихого. Я мог бы возражать ему, и я хотел возражать, но для этого нужно было сесть, занять хоть сколько-нибудь активную позицию. А мне хотелось лежать и курить, слушая и временами прикрывая глаза.

-...Читать стихи, смотреть на звезды, рисовать, писать, - говорил Тихий, - все это, конечно, можно делать на войне. Можно даже после боя, почистив автомат, играть на скрипке. Но, видишь ли, в чем закавыка. В мирной жизни искусство поставляет нам сильные эмоции, которых не хватает в рутине будней той самой мирной жизни. А на войне эти сильные эмоции поставляет нам сама война. Заниматься здесь искусством - все равно, что солить соль, сахарить сахар, а то и сахарить соль. Это первое. А второе - культурные ассоциации с мирной жизнью расслабляют, не дают превратиться в полноценное животное войны. Да, это все равно, что ты обратился во льва, но все вспоминаешь любимый зефир в шоколаде. Так какого черта было во льва превращаться? Чтобы вот так, тайком, зефир лизать?.. И потом, у войны есть своя эстетика. Все, что сохраняет тебе жизнь и уничтожает врага - прекрасно по определению. Твое оружие, твои бронемашины, вертолеты, твои товарищи, наконец, - и сознание, что ты с ними не только одной крови, но и один организм, это сознание есть главное условие эстетического, как говорят мирные, удовольствия, катарсиса, короче. Нет, брат, здесь нельзя просто работать, это тебе не вахта. Здесь надо жить, надо признать вот всю эту грязь нормой - и жить...

Наверное, я что-то отвечал. Или думал, что отвечаю. Когда снова открыл глаза, было тихо, темно и холодно. Я не мог понять, спал я или на секунду прикрыл глаза и говорил ли Тихий, что детство было джунглями, где он катался на спинах волшебных зверей, или это мне приснилось.

В потрескивающей от холода тишине вдруг где-то у северных гор протяжно заорал ишак. Его гортанный вопль перешел в подобие пения. Я выглянул в иллюминатор - в темноте, где-то в районе мечети мерцал красный огонек.

- Муэдзин с минарета Пятничной зовет правоверных на утренний намаз, - сказал Тихий. - Слепой Джабар, я его знаю...

По его голосу было понятно, что он не спал.

- Не удивлюсь, если окажется, что ты и ослепил его, когда знакомились, - сказал я, показывая этой язвительностью, что тоже бодрствую.

- Трахомный он, - зевнул Тихий, - а у них слепота - самое то для священнослужителей, - на мирские соблазны не отвлекаются, женщин не видят - одного Аллаха... Однако скоро восход - муэдзин точен, как петух, кричит за час. С его высоты уже свет зари видать. У них после утренней молитвы спать не полагается, и нам нельзя, - могут на рассвете поднять. На-ка, положи под язык, импортная, очень освежает...

Он кинул в мою ладонь маленький шарик, вроде тех, что, насыпанные в мешочки, лежат в ящиках с новыми двигателями, храня их сухость. Но этот шарик к языку не лип. Он превратился в капельку воды, и капелька тут же растворилась без следа какого-либо вкуса. Я поднял глаза и увидел Тихого. Он сидел напротив и улыбался. Я видел его не силуэтом во тьме, как секунду назад, - он проявлялся, как на фотобумаге, - уже стал виден шрам над губой. В открытой двери за ним с той же скоростью проявлялись горы, в иллюминаторе за моей спиной проявлялся ряд вертолетов - у дальнего сидел на корточках, привалившись спиной к колесу, солдат, - а вдалеке, на фоне проявившихся северных гор четко прорисовывались все минареты Пятничной. Вместе с темнотой ушла ночная тишина - где-то в районе станции тропосферной связи работал дизель, звякало оружие в стороне палаток, кто-то бубнил у бэтээра охранения, шуршали - я слышал это! - кроны придорожных сосен...

- ...И гад морских подводный ход, - сказал я, чувствуя, как легко и тепло телу, как яснеет голова.

- Я по первому разу то же самое вспомнил, - сказал Тихий. - Наверное, Пушкин где-нибудь под Эрзерумом тоже караван с лекарствами взял...

- С такой гомеопатией мы и ночью могли бы летать на пределе, - сказал я.

- Нет, это часто нельзя, - сказал Тихий, - рецепторы сгорят. Но сегодня мы должны быть в форме, невзирая на бессонную ночь.

Открылась дверь соседней "таблетки", вышел ее заспанный борттехник, зевнул-пропел: "А-а, крокодилы, бегемоты",- оросил колесо.

- Буди Дервиша, Витя, - сказал я, высунув голову в иллюминатор. - Доспит в небе, ему сегодня круги на потолке мотать...

- А вы шо, не спали совсем? Чекали всю ночь? - Он кинул камушек в борт ведомого: - Ирек, кончай ночевать, время утренней молитвы - попроси своего Аллаха чистого эфира и шоб "стингер" не достал сегодня...

На ведомом открылся иллюминатор, выглянул Дервиш, сказал:

- Это вы молитесь, неверные, Аллах татарина не тронет...

- Люблю утро перед боем, - засмеялся Тихий. У него были расширенные до краев радужек черные блестящие зрачки. - Всегда, как перед премьерой...

Мимо вертолетов прокатил бэтээр, развернулся у палаток. Через минуту донеслось:

- Командиров групп и экипажи - на постановку!

На улице уже посветлело и без гомеопатии, но мир еще не обрел цвет. Все было серым и мягким, пахло влажным железом вертолетов, бэтээров, машин. Это не было следами ночного дождя - всего лишь конденсат, выпавший на остывший металл, роса.

Постановка задачи прошла быстро. Паре "восьмерок" под видом санитарной - "таблетка" ведущая, на каждом борту по группе спецназа, - после отвлекающего маневра - посадки в 101-м полку - при первых лучах солнца взлететь и совершить заход со стороны солнца на кишлак, где сейчас идет собрание исламского комитета, высадить обе группы у дома, если понадобится, поддержать их атаку огнем бортового оружия, но без ракетного удара. После высадки "таблетка" взлетает и барражирует, отсекая попытки духов уйти, ведомый остается на земле, чтобы в случае непредвиденного развития эвакуировать группу...

- Восход сегодня в семь ноль одну, - сказал начальник разведки. - Сверим часы, товарищи офицеры. Над восточными горами солнце покажется через тринадцать минут, вчера засекали. Ну, что, пацаны, встретим зорьку, как и полагается охотникам, - и чтоб ни одна утка не улетела!

Борт Дервиша взлетел первым - ему нужно было до начала нашей работы уже висеть выше гор.

- Увидишь солнышко, Ирек - крикнул я, - передавай привет! И смотрите вместе с ним, как мы будем работать!

Дервиш махнул, заскочил в кабину. Взвыла "аишка", в утренней серости вспыхнуло оранжево-голубое пламя в ее выхлопном патрубке на холке машины. Запела труба левого двигателя, лопасти тронулись, поехали каруселью, помахивая вразнобой, выровнялись, ускоряясь, полетели, взбивая еще прозрачный воздух. Пока ведомый запускался, из подъехавших тентовиков на два борта - мой и "таблетку" - грузились группы. Тихий, стоя у двери, осматривал каждого входящего, стукал по "разгрузке", пропускал, напевая вполголоса:

- А река бежит, зовет куда-то, плывут сибирские девчата...

- ...Навстречу утренней заре, - подхватывали уже сидящие в грузовой кабине, - по Ангаре, по Ангаре...

- Наша утренняя, типа молитвы, - пояснил мне Тихий. - Разок не помолились, сбили нас вот на такой же вертушке, только кандагарского отряда. Еле дотянул командир до точки...

- Просто кандагарские, наверное, своих колес не кропят - сказал я. - Наша примета, если не против...

- А лопасти кропить не пробовали? - улыбнулся Тихий. - Все же они поднимают и несут, подумайте...

- Подумаем, - сказал я. - А пока - уж извини - по старинке...

Наш ведомый уже взлетел и шел в набор по спирали. Вот он вынырнул из тени на солнце, и днище его стало ярко-голубым на все еще сером небе.

"Навстречу утренней заре, - пел я, когда мы шли вдоль придорожных сосен, ниже их верхушек, к площадке 101-го полка, - по Ангаре, по Ангаре..."

...Лютый мороз, веселый и румяный, черная Ангара парит, как притащившая сани кобыла - еще не укрыта попоной льда, белый куб древнего собора на берегу, вдали - золотая струна моста, - и заря, но вечерняя, красная и сизая, в дымах, - когда был тот Иркутск, по которому бродили еще лейтенантами в пути на большую землю, к первому своему отпуску...

Нет, я не спал, не проваливался в мгновенный сон за пулеметом, как это бывало почти всегда рано утром в монотонном полете под колыбельную двух турбовальных двигателей - нежное ржание табуна в четыре тысячи голов. Таблетка Тихого, наверное, продолжала действовать. Мозг вел сразу несколько операций. Он показывал мне ледяную речку - я шел по набережной, распахнув шинель, и дышал морозом, - а в степи несся табун лошадей - рыжее колыхание грив и гул копытного топота, я мчусь на красном вожаке, я гол, как тот мальчик, мы рвемся к реке, на водопой и купание, спина коня горяча, под шкурой перекатываются мышцы, - кто-то уже сказал или еще скажет, что на спине коня добрая сотня мышц, поэтому женщины так любят кататься без седла... Нет, я не сплю, это параллельные струи моего многоводного разума. Он видит все впереди и вокруг - уже показались каменные домики возле посадочной площадки полка, справа по бетонке осел тянет арбу, погонщик - сам Маленький Мук! - нарочито не смотрит на нас, и я вижу, как в грузовой кабине три ствола АКМ и ствол моего кормового пулемета смотрят через открытые иллюминаторы и люк на погонщика, осла, на все, что летит мимо... Все же, у таблетки чистого разума есть недостаток - время разбухает, один момент вмещает в себя несколько прежних, привычных моментов, - он не удлиняется, а утолщается, время течет не только вдоль, но и поперек, и на эту поперечность тоже уходит время, и мы, черт побери, никак не можем приблизиться к площадке и сесть, а всегда подскакивали одним прыжком.

- Когда это кончится? - поворачиваюсь я к Тихому, сидящему за моей спиной. Вижу, как он улыбается, и его соломенная щетина раздвигается, торчит, топорщится, я мимоходом понимаю, что мне известно точное количество щетинок, краем глаза где-то сбоку вижу это число написанным на доске мелом, но не оборачиваюсь. - Я тут всю эту дрянь не употреблял, а ты...

- Все будет хорошо, - говорит одними губами Тихий, говорит одной щетиной, будто поле пшеничное под ветром на холмах под грозовым небом, волнами под ветром, - У нас простая задача, мы все одной крови...

Я отворачиваюсь и чувствую, как много сердец, одно за другим, как поршни в поршневой группе, толкают по моим артериям кровь, и она идет по большому кругу кровообращения, по очень большому кругу - справа через правака, сворачивая и проходя сквозь Тихого, потом по правому борту грузовой кабины через сапера, радиста, гранатометчика, пулеметчика, возвращается по левому борту, и, пройдя через командира экипажа, вливается в мой большой малый круг. И в моей крови теперь я чувствую даже керосиновую жгучесть и клюквенный вкус масла гидросистемы - и неудивительно, ведь кровь моя циркулирует сейчас по всему вертолету, так и должно быть, пока мы едины, мы непобедимы, эль пуэбло унидо хамас сэра венсидо, эль пуэбло! Унидо! Хамас-сэравен-сидо!.. Наверное, эту песню сейчас поет, передавая друг другу глиняный светильник с горящим огоньком свободы, этот комитет бедноты, комитет исламской бедноты, - они только что совершили утренний намаз, встреча, длившаяся ночь, закончена, осталось попить чайку со сладкими фисташками и лукумом, и можно расходиться по одному, огородами. Я вспомнил-увидел рисунок Тихого - небольшой лабиринт из дувалов, где неясно - забор это или уже стена дома, несколько башенок с округло-прямоугольными дырками в самом верху, где стена плавно переходит в крышу-купол. Окошко-дырка так мало, что в него едва пролезет кошка, но иногда, не ободрав бока, влетает шальной, сам не ожидавший такой удачи, неуправляемый реактивный снаряд, а то и граната из гранатомета. Однако сейчас мы не должны уничтожать тех, кто внутри, - нужен "язык", живой связник Турана. То есть, они будут стрелять в нас из тех бойниц, даже могут выйти во двор и палить из всех видов оружия, а мы можем вести только оградительный огонь, создавая кольцо, в котором будет работать спецназ...

- Бред! - повернулся я к Тихому. - Если бы вы знали связника в лицо!

- На ведущем борту летит человек от Саид-Ахмада, он знает, - не удивился Тихий. Да ты много не думай, все срастется, как нужно. Главное, нас не покоси...

Пара недолго просидела на 101-й площадке. Из ведущего выбежал начальник разведки, принял под локоть духа в длинной рубахе и пиджаке, подведенного местным особистом, помог подняться на борт. И с ВКП передали условную фразу: "Клиент созрел", - это значило, что солнце осветило верхушки башен старой гератской крепости, и через несколько минут его лучи через дырки-окошки попадут на западную стену глиняной комнатки, знаменуя окончание утренней молитвы. В этот момент мы должны оказаться там, мы должны прийти с приветом, рассказать, что солнце встало.

- Федя, дичь! - сказал в эфир командир ведущего, и это означало отход по заданию.

Двигатели завыли, переходя с малого газа на взлетный, машины поднялись на цыпочки, оторвались от зеленого металла площадки, повисели, покачивая лапами, и, наклонив носы, как собаки по следу, пошли в разгон, не поднимаясь выше пяти метров, прячась пока за частоколом придорожных сосен. Когда свернули влево, прыгнув через сосны, их верхушки уже горели рыжим огнем, зажженные первыми лучами показавшегося среди гор солнца. Тени сосен были так длинны, что мы летели и летели, а они все не кончались, только ломались через дома и снова тянулись. Вместе с ними тянулось время, и казалось, что лететь до места работы еще целый час, хотя солнцу оставались какие-то минуты, чтобы дотянуться до тех крыш. Зрение мое тоже удивляло - из центрального оно превратилось в сферическое. Казалось, я даже не шарил глазами по предлагаемому пейзажу - россыпи глинобитных дувалов, улиточной закрученности узких улочек, речке справа, духовскому мосту вдалеке, горам, - я видел все это сразу, я видел сразу всех собак, разбегавшихся по закоулкам от двух зверей, летевших над самыми крышами, видел, как спавшие на крышах закутывались в одеяла, лежали коконами, пережидая, пока ветер винтов, цапнув одеяло, но не сорвав, улетит, видел, как моя тень впереди, исчезающе-тонкий ковер-самолет, скользит по земле, взлетает, обтекая дома по стенам и крышам, обнимая людей под одеялами поверх одеял, и летит дальше, пропадая и снова выныривая...

Да, глаза мои были остры, тогда как мысли текли в разных направлениях, а некоторые - я слышал их абракадабру - и вовсе задом наперед. Но глаза все же были главнее мозга сейчас, сильнее его, они как бы мыслили отдельно и напрямую передавали полученную информацию мышцам тела. Руки сами чуть доворачивали ствол пулемета, тело пригибалось, отклонялось вбок, откидывалось чуть назад - в зависимости, от направления возможной угрозы - это был бой с тенью боя - слышал я одну из мыслей в их струении, и мне казалось, что я попал в бесконечность, откуда не вырваться, и самое верное сейчас - слушать только свои глаза. И музыку - она звучала в такт моему танцу с пулеметом, она рождалась из этого танца, и, слушая ее, я думал, что творцу этой музыки, сидящему за черным и тяжелым, как рояль, инструментом, подошел бы фрак. Пожалуй, и бабочка...

- "Пыль", я - "Доктор", мы на месте! - сказал ведущий. - Работаем по плану.

И, не входя в крен, не закладывая вираж, не примериваясь на круге, - как шел, так и затормозил в воздухе по-птичьи, выставляя лапы, - вперед и опуская хвост над местом посадки, вертолет завис, не касаясь колесами земли, заклубив вокруг желтую кольцевую стену, скрылся в пылевом тюльпане. Там, невидимые, из открытой двери на землю прыгали десантники, и никто не мог быть уверенным, что эта перепаханная то ли снарядами, то ли гусеницами земля - когда-то огород, может, бахча, - не таит в себе мин.

Пока ведущий высаживал десант, мы шли по кругу левым креном - чтобы гранатометчик и пулеметчик у открытой двери держали круг под прицелом. Правда я, держа под прицелом своего пулемета окружность и внешний периметр, которому мы подставляли днище, не понимал, что все-таки нам делать со всем нашим оружием, если ни в кого нельзя стрелять, до тех пор, пока не уверимся, что это не связник.

Зависший борт гнал волну пыли - она докатывала до дувалов, ударялась, переваливалась, оседала в лабиринт двора, на крыши трехкупольного дома. Спецназ, прикрываясь завесой, высадился и окружил двор, залег, быстро заметаемый пылью. Во дворе по-прежнему было пусто. Ведущий взял шаг-газ, начал подниматься, одновременно кренясь влево и опуская нос, с места уходя на круг. Это значило, что пришла наша очередь.

- Заходи вон туда, - крикнул Тихий в наушник командиру, вытягивая руку. - Выбросишь нас на тот пятачок между зеленкой и задним двориком, там дувалы развалены, ворвемся...

- Чего-то никто не выбегает, - скептически сказал командир, - может, там и нет никого. Или не было или ушли...

- Все там, - сказал Тихий. - Разведка видела, как входили в полночь, но не видела, как выходили. Все, я пошел, прыгаем по сигналу штурмана, - он хлопнул правака по плечу и, подняв откидное сиденье в дверном проеме, вышел в грузовую кабину.

Интересно, что даже сейчас я не помню весь тот эпизод целиком. Как будто он записан не в памяти, а, и правда, на сетчатке глаз. Некоторые куски испорчены, сожжены временем, некоторых нет вообще, оставшаяся пленка выцвела, кино не черно-белое, конечно, но и не цветное, - охра желтая и охра красная - сухая глина с ржавчиной, даже листва апрельского сада за домом видится мне бурой. И только одно пятно ярко сияет в центре кадра. Здесь, со стороны сада пыли нет - мы садимся на подобие лужайки, больше похожей на старое вытоптанное футбольное поле в наших дворах, - но желтой стерни хватает, чтобы держать пыль. И впереди я вижу в большой пролом в дувале - похоже, когда-то во двор въехал танк, ну или бээмпэ, - красный пикап. Ярко-красный, даже чуть бордовый в свете утра, чистый, почти не пожухший от пыли, как весь мир вокруг, что удивляет - недавно помыли или переправлялись через разлившуюся реку? - помывка здесь равна демаскировке. Красные выпуклости машины вызывают необычайно сильные вкус и запах помидора, большого, зрелого, готового лопнуть помидора. Я не отрываю от его глянцевых крыльев, дверцы, капота голодного взгляда - глаза, соскучившиеся по ярким цветам, сосут пикап, как леденец - он уже не помидор, он - леденец вкуса и цвета вишни. Одновременно с наслаждением вкусом цвета, я изучаю откинутый борт кузова. Сам кузов полон какого-то хвороста - гора серо-коричневых сучьев, - а на его откинутом бортике видны следы пуль, похоже на пулеметную очередь. А ведь я знаю эту машину. Три дня назад недалеко отсюда, в проулке гератского пригорода именно мой пулемет оставил эти рваные дырки - пули шли со скольжением, как и вертолет, только что выскочивший из-за каких-то крыш и пронесшийся над красной "тойотой", завилявшей от неожиданности в узком глинобитном ущелье. В кузове стоял на трехногом станке ДШК и сидело несколько духов. Тогда я не запомнил, сколько их было, но сейчас, просматривая запись на сетчатке, увидел - двое на корточках по бокам у бортиков, один стоит за пулеметом, опираясь задом о кабину. "Мочи их! - крикнул командир, резко снижаясь, так что ствол крупнокалиберного пулемета уже не смотрел в наш стеклянный лоб, - Нет времени разбираться!" Времени у нас и правда не было - стрелка топливомера стояла в зоне невырабатываемого остатка, в наушниках не умолкал ледяной голос речевого информатора - двигатели могли остановиться в любой момент, а нам оставалось еще пару минут до аэродрома, мы шли одни, возвращались с иранской границы, и наш ведущий только что свернул, чтобы заскочить в 12-й полк по личным делам. И я нажал на гашетки, коленом снизу поддавая под пулеметные ручки, чтобы опустить взлетевший при резком тангаже вертолета пулеметный ствол. Я хотел бы сказать, что огненная метла уперлась в кузов, но это было бы красным словцом. Очередь стегнула по полу и по левому бортику, не задев сидящего, который закрыл голову руками и свалился на левый бок, и стоящий за пулеметом присел, прикрываясь ствольной коробкой, - наверное, затвор не был взведен, - и мы в длинном нырке пронеслись в метре над задранным стволом, подпрыгнули, прошли над крышами, снова упали и понеслись над развалинами кишлака к спасительному аэродрому...

Тем временем мы уже зависли над самой землей, штурман уже дал отмашку Тихому, группа уже пошла. Винт все же выметал пыль из-под травы, и в желтой взвеси проявилась граница света и тени - в солнечных лучах было видно, как клубится и течет вихрями пыль - словно папиросный дым в свете лампы. Не поворачивая головы, я видел, как ветер винта гнет кроны фруктовых деревьев, как летит вверх сорванная листва - стаей испуганных птиц. Перед носом вертолета под пулеметным стволом пробегали, пригибаясь, спецназовцы, брали двор в полукольцо - я видел, как по флангам уже присели за обломками дувала автоматчики. Тихого среди них не было. Не было его и возле вертолета - я посмотрел в оба зеркала заднего вида, - разве что под ним, но смысла залегать под днищем висящего вертолета я не видел никакого, даже при всей предполагаемой мною изощренности спецназовского ума.

...Я смотрел на красный пикап и думал, что с ним делать. Хворост в его кузове как-то странно шевелился под ветром - скорее колыхался, чем шевелился, если уж выбирать слова. Я подумал, что это вовсе не хворост. И как только подумал, сразу увидел контуры, железный скелет, скрытый маскировкой. И тут из двери - из прямоугольной дыры в стене - появился дух. Обычный декханин - длинная рубаха, широкие штаны, сандалии на босу ногу, - он метнулся к пикапу, взлетел в кузов, взмахнул двумя руками, и куча веток слетела на землю, легкая, как перекати-поле, и ее понесло ветром, и, расправляя крылья, превращаясь в разрисованную тряпку, она взлетела на крышу дома. А дух, упершись ногой в костыль станка ДШК, рванул на себя затвор, схватил за ручки, начал поворачивать ствол в нашу сторону.

Я нажал на гашетки, не целясь в духа - я еще помнил указания про невозможность огня на поражение. Главное сейчас - не отпускать гашетки. Всегда в таких случаях кажется, что, пока стреляешь ты, он стрелять не может, как будто у нас один на двоих ствол, и, кто первый нажал, тот и выиграл. Очередь выщербила стену над головой духа. Он даже не пригнулся, продолжая разворачивать. Я мотал стволом, как шлангом при поливе грядок, не переставая давить на гашетку, приговаривая: "Стоять-стоять-стоять..." Дух уже спрятался за пулеметом, ствол которого смотрел прямо на меня. "Стоять-стоять!", - заклинал я, поливая стену вокруг духа, кроша ее, как халву.

- Убей его, какого хера?! - заорал командир и рванул шаг-газ.

Когда мы подпрыгнули, я увидел, как звездами-вспышками забило пламя из ствола ДШК, направленного туда, где только что был я.

- Это не связник! - крикнула тень ведущего, прыгая с крыши во двор. - Работайте!

Я опустил ствол своего пулемета - мы все еще поднимались - я опустил его прежде, чем дух поднял свой. Справа из-за обломка дувала встал боец с автоматом и его трассы полетели вместе с моими, и они скрестились там, в кузове пикапа, а может, и в груди пулеметчика, - его смяло, отбросило в угол кузова, он уселся там, держась левой рукой за борт, лицом в колени. Вертолет заскользил влево, набирая скорость, вставая в круг за ведущим, и я успел увидеть, как бойцы группы по одному втягивались в проем, из которого несколько мгновений назад выбежал пулеметчик. Командир громко материл неизвестно кого. Я вынул из-под станины пулемета ветошь, открыл раскаленную ствольную коробку, вставил новую ленту, передернул тугой затвор, подумал, что перед вылетом нужно было опустошить мешок, в который летели отстрелянные гильзы, - еще одна лента, и он переполнится, и его сорвет с пулемета, и гильзы полетят в кабину, под педали командира.

Однако больше в тот день стрелять не пришлось. Когда замыкали первый круг, спецназ уже выводил из дома людей. Их было пятеро, все простоволосые: двое седых, двое черных, один лысый, все с бородами. Заместитель командира группы, прапорщик с автоматом на плече махнул нам, чтобы мы сели. Два бойца в кузове пикапа снимали пулемет со станка, дух все так же сидел в углу кузова. Ведущий выписывал восьмерки над зеленкой, крутился, задирая хвост, будто заглядывая под кроны. Бойцы нашей группы, поставив пленников на колени у останков дувала и направив на них автоматы, висящие на плечах, курили, посматривая по сторонам. Тихого нигде не было.

Кажется, действие чудесной таблетки кончилось. Во рту пересохло, горло горело и слюна была кислой - это я наглотался пороховых газов, - трусы были мокрыми от пота, стекавшего по спине и животу, пальцы, ладони и плечи болели, будто я целый день колол дрова, голова была тяжелой. Часы показывали полвосьмого, то есть с момента нашего взлета с площадки 101-го прошло не больше пятнадцати минут. А мне казалось, что ночь, когда мы с Тихим пили коньяк и разговаривали, была несколько дней назад, а может, и месяц.

Первым забрал свою группу ведущий. Когда он поднялся и вернулся на круги свои, сели мы. Когда грузилась наша группа, один из бойцов спросил, где у меня носилки, достал их со створок и убежал в зеленку. Через несколько минут из сада вышел Тихий. За ним два бойца тащили кого-то на носилках. Тихий говорил по "ромашке", я слышал его голос в наушниках:

- "Воздух-один", "Воздух-один", я - "Камень", один бородатый ранен, наблюдаете носилки? Его бы срочно в госпиталь - гость все-таки...

- Я "Воздух - первый", - откликнулся с неба ведущий, - наблюдаю вас. Оставьте носилки и взлетайте, я заберу, тесновато там для двоих...

В кабину вошел Тихий, показал - взлетаем! У носилок остался один спецназовец с ручным пулеметом. Мы поднялись, и я разглядел лежавшего. Здоровый мужик с черной бородой и лысым глянцево-коричневым черепом, в длинной черной рубахе, в черных штанах, скрючился, подтянув колени босых ног к груди, и не шевелился. "Таблетка" села рядом - носилки подняли на борт - и взлетела.

- "Пыль", я - "Доктор", работу закончил, - доложил на точку ведущий. - На борту один "трехсотый", идем на точку, подсядем в госпитале, пусть там гостя встречают.

Когда уходили с места работы, на задний двор въехали две бээмпэшки, из десанта одной вывалилось несколько бойцов с автоматами, побежали к пикапу. Но мы уже развернулись и взяли курс на юг, через разрушенные кишлаки западной оконечности гератской долины.

- Взорвут машину? - спросил я, прижав к горлу ларинги.

- Щас! - усмехнулся Тихий. - Такая техника в нашем деле всегда нужна. Отгонят сейчас в полк, в разведке пригодится. У нас все в дело идет...

Тут он перегнулся и кинул в носовое остекление под пулемет синюю сумочку "Монтана" - небольшую, но туго набитую, - крикнул мне в ухо, не нажимая кнопку переговорного устройства: - Пускай у тебя пока полежит, потом заберу. Будут спрашивать - я ничего не давал, ты ничего не видел...

Я кивнул, уже почти наверняка зная, что в сумке. Скорее всего, там лежали деньги, принесенные связником, и, скорее всего, спецназовцы их поделят и нас не обидят.

Рукав комбеза Тихого был в бурых пятнах.

- Ты ранен? - спросил я.

- Нет, - сказал Тихий. - Это связник оказался самураем - сделал себе харакири... Можно покурить, командир?

Командир кивнул:

- Банка для бычков возле гироскопа, слева от тебя... Правый, возьми руль, я тоже покурю...

И мы закурили и молчали до самого Шинданда. Я прислушался к себе и понял, что обычного после такой работы приступа кессонной болезни, когда уже в безопасности в твоей крови вскипает отложенный страх, сейчас не было. Меня клонило в сон, - несмотря на поднимающееся солнце, я чувствовал себя попугаем, чью клетку накрыли платком. Хотя мы летели привычным маршрутом - прямо над бетонкой, срезая ее петли прыжками над маленькими горушками и глубокими скальными ущельями, спать воздушному стрелку все же не рекомендовалось, и я взбадривал себя сильнодействующими воспоминаниями. Правда, трудно назвать воспоминанием то, что произошло несколько минут назад - мой пулемет еще обжигающе горяч, как только что вскипевший чайник. Наверное, - думаю я, - ствол ДШК, лежащего сейчас в моей грузовой кабине, тоже горяч, а тело того пулеметчика еще теплое. Я отмотал время на несколько минут назад, остановил в том моменте, когда командир рванул шаг-газ и мы прыгнули, а пули калибра 12,7 миллиметра уже пошли по стволу, и, если бы мы не прыгнули, наша кабина в следующую долю секунды превратилась бы в искореженный дуршлаг, а мы - в разорванные, разбросанные по этому дуршлагу кровавые куски мяса и костей. Представляя эту картинку, я словно умывался ледяной водой и высвобождался из пут сна и некоторое время был внимателен и зорок, - потом все повторялось: необоримый приступ сонливости, просмотр чуть не свершившегося (сейчас я бы остывал там или, наоборот, догорал, раздавленный провалившимися в прогоревшую кабину двигателями), и облегченное пробуждение в холодном поту и снова сигарета... Тихий тем временем спал, откинувшись на закрытую дверь кабины, - автомат на коленях, руки брошены на автомат, один рукав в еще сырых пятнах крови. Мало кто из пехоты может противиться усыпляющей песне вертолетных двигателей, особенно, если нет нужды бодрствовать.

Ведущий пролетел в госпиталь, а мы сели на полосу по самолетному и порулили на свою стоянку. Тихий открыл глаза, когда я затормозил винт. Он потянулся, потер лицо, сказал "спасибо" и вышел в грузовую кабину руководить выгрузкой группы.

Мне даже не дали заправить вертолет. Топливозаправщик опередили - к борту подъехал крытый "Урал" и уазик-буханка. Пока группа Тихого, заполняла кузов - взяли только автоматы, остальное оружие осталось в грузовой кабине, запрыгивали сами, затаскивали пленных духов, - Тихий отвел меня за вертолет.

- Сейчас нас повезут в штаб дивизии, - сказал он, - там уже собрались деятели из политотдела армии, разведотдела, из трех топоров, будут нас пытать...

- Из трех топоров? - не понял я.

- Ну агенты два нуля и три семерки, особый отдел дивизии. Будем писать объяснительные - как, почему, где... Пишите, как было, один хрен, все упирается в того языка, который в госпитале, жив - не жив, все равно, ничего не скажет. Денег мы отдали мало, вот что их в первую очередь волнует. Сможешь прямо сейчас сумочку сховать, чтобы никто не нашел?

Я не смог придумать ничего лучше, чем спрятать сумку в один из двух бардачков на створках. Набросал сверху ветоши, положил машинку для набивки пулеметных лент. Я не расстегивал "молнию" сумки, чтобы глянуть, какие там деньги, из каких купюр сложены пачки, - чтобы прикинуть, сколько там - сто тысяч, миллион афошек? - не расстегнул, потому что вдруг подумал: там, внутри, лежит зажатая денежными пачками простая лимонка, - подозрительно, кстати, тяжелая сумочка для бумажного содержимого, - а кольцо ее привязано к бегунку "молнии". Было бы смешно погибнуть в куче денег, всю грузовую кабину усыплет зелеными бумажками, выбросит в открытые или выбитые иллюминаторы забрызганные кровью...

Я вышел, закрыл и опечатал дверь, дал наказ водителю ТЗ залить через горловину левого подвесного бака под завязку. Экипаж и Тихий ждали меня в темноте "буханки" - майор из особого отдела дивизии сидел рядом с водилой. Старшим по грузовику был незнакомый старлей, наверное, тоже из того же ведомства. Когда все расселись, колонна из двух единиц тронулась. Ехали недолго. Один раз остановились на шлагбауме, открылась дверца, хлынуло солнце, солдат в каске и бронежилете с автоматом на плече, спросил, у всех ли товарищей офицеров есть оружие, "у всех, у всех", - ответил за всех майор, и мы продолжили свой пыльный путь. Темноту салона, где мы сидели на боковых скамейках, пронизывали косые нити света, проникавшего через пулевые отверстия. В этих тонких лучах клубились пыль и выхлопные газы, наполнявшие салон.

- Откуда у них этот газенваген? - вопросил в темноте Тихий. - Так ведь вместо героев можно их тушки привезти...

Я потрогал пальцами розочки рваного металла, вспомнил, что на языке кузнеца эта операция называется высадкой...

- ...Вот и опишите, как проходила высадка, - сказал майор, раздавая нам бумагу и ручки. В кабинете были только вертолетчики - к нам присоединился привезенный от госпиталя экипаж ведущего. Майор рассадил нас вокруг большого стола, попросил не разговаривать, сел во главе стола напомнил: "Пишем: я, такой-то, такой-то, звание, должность..." - и сам начал что-то писать, низко опустив голову. Спецназ и разведка писали свои объяснительные в соседнем кабинете. В третьем кабинете наши особисты и хадовцы допрашивали пленных. Начальству требовались показания всех участников, чтобы, наложив их друг на друга, увидеть схождения и расхождения, выявить светлые и темные места этой истории.

- Им нужна интерференционная картина, - сказал я сидящему рядом командиру.

- А самые умные, - сказал, не поднимая головы, майор, - сейчас отправятся на детектор лжи...

Брал ли майор на понт, не знаю, - вряд ли здесь имелся полиграф, но больше я не шутил. Если и вправду есть, то на вопросе, знаю ли я, где деньги, меня обязательно выдадут мой пульс, пот, электропроводимость кожи и прочие психофизиологические характеристики. Я принялся писать и скоро изложил на бумаге все то, о чем поведал выше. Не упоминал, конечно, о бессонной ночи, коньяке, таблетке, формулировал обтекаемо, используя слова "возможно", "предположительно". Подчеркнул тот факт, что огонь по пулеметчику открыл после сообщения ведущего, на борту которого находился наводчик-афганец, что человек, наводящий ДШК на вертолет с дистанции двадцати метров, не более, не является связником Исмаил-хана, которого было приказано взять живым.

Написав свое сочинение, сдавали майору, выходили по одному, сидели в беседке-курилке, курили, делились, кто что писал, пустили по кругу командирскую фляжку с разбавленным на треть спиртом.

Скоро уже смеялись, даже хохотали, хлопая ладонями по скамейке, по своим и чужим коленям.

- Ты зря подпрыгнул, - говорил я командиру. - Я же хотел отстрелить ему ноги, как раз прицелился!

- Целиться надо было по его пальцам на гашетках, - смеялся командир, - нахер им язык без ног!

- А как он показания бы писал без пальцев-то? - булькал от хохота штурман.

И мы все булькали и корчились, как будто выпили по целому стакану чистого спирта, а не по несколько глотков разведенного.

Пришел командир ведущего и, отхлебнув из предложенной фляжки, сказал:

- А, между прочим, связник оказался без языка. Немой он.

- Язык без языка? - выдавил штурман и повалился от смеха набок на скамейку.

- Не твой он? - хохотал командир, запрокидывая голову.

- Я серьезно, - сказал ведущий. - Ножевое ранение в селезенку, потащили в операционную - не знаю, жив ли сейчас, - и язык отрезан, причем давно...

- А что, - сказал, откашливаясь после смеха командир, - выгодный курьер, лишнего не скажет, писать, скорее всего, не умеет, так что можно было и пальцы отстрелить... - он опять подавился смехом.

Пришли спецназовцы - командиры обеих групп и их замы. В отличие от нас, они были мрачны.

- Дети в подвале играли в гестапо, - сказал Тихий, садясь и закуривая.

- А ты в курсе, что связник был немым? - осторожно спросил я.

- Конечно, - сказал Тихий. - Даже если бы не знал, то когда мой нож воткнулся ему в бок, он так разинул рот, что я увидел, чем он вчера ужинал - кажется, творожком и сухофруктами. Ну и обрубок, естественно, увидел, - с таким коротким языком обычно не говорят...

- Что значит "если бы не знал"? - спросил неслышно подошедший начальник разведки полка, тоже дававший объяснения. - Ты знал его раньше?

- Конечно, товарищ майор, - не оборачиваясь, ответил Тихий. - В школе вместе учились.

- В школе молодого моджахеда, - хохотнул Вася. - Но Тихий вовремя свалил, потому и с языком до сих пор...

Все заржали.

- А не мешало бы подрезать, - сказал начальник разведки. - С таким языком спокойно до дембеля не доживешь. Скажи спасибо, я твою беллетристику скоммуниздил, пока они моргалами хлопали. На вот...

Он достал из нагрудного кармана мабуты сложенный листок, протянул Тихому.

- Сказали "в деталях", написал в деталях, - Тихий забрал листок, положил в карман. - Спасибо, Иваныч...

- А как, все-таки, ты его приколол? - спросил командир ведущего. - Они теперь с тебя не слезут.

- Да где сели, там и слезут, - сказал Тихий. - Он что живой, что мертвый одинаково немой. А подрезал я его и в самом деле случайно. Пошел со стороны сада, там колодец обнаружил, оросительная система, кяриз от реки, значит, неглубоко, и, вероятно, через кишлачок идет. Я про этот кишлак слышал, когда-то приютом поэтов был, давно очень... Короче, спустился я в колодец, а он мне навстречу шлепает. Ситуация патовая, даже матовая, - мне стрелять нельзя, ему можно, коридор прямой, я вижу столб света его колодца, метрах тридцать от моего, он видит мой колодец. Пришлось обратно подтянуться и висеть там, пока не подошел. Слава аллаху, он один был. Я на него свалился, автомат ногами выбил, стали махаться, - здоровый дух, кое как его уронил, но он из моих ножных ножен мой "меч Аллаха" выхватил и давай махать и тыкать в меня. Тут я его кисть поймал, зафиксировал, хотел вывернуть, а он сам вдруг вперед подался, прямо на клинок левым боком - то ли вывернуться хотел и не справился, то ли самоубийством решил покончить, чтобы в плен не попасть... Вот и вся история. Потом мои подоспели, вынули его на поверхность, я по коридору пробежался, до выхода во дворик внутренний, ничего не нашел, вернулся. Портфель с документами у малика был, которого в доме взяли вместе с муллой, начфином, замполитом и начштаба их комитета. А деньги... Вроде, там какие-то деньги тоже были, а, Иваныч? - повернулся он к начальнику разведки.

- Были, да им (майор мотнул головой в сторону штаба) мало показалось. Им, видите ли, источник с той стороны сообщал о сумме в два раза большей... Вы дом хорошо обыскали? - повернулся он к Васе, который со своей группой пленил исламский комитет.

- Все обшарили, всех обшмонали, товарищ майор, - глядя невинными глазами, сказал Вася. - Даже в бассейн лазили, ну как его, хаус. Там точно курорт - внутренний дворик по периметру усажен красными розами, в центре - тот бассейн, в углу - как раз колодец, из которого по желобу вода в хаус течет и в арык по периметру, вдоль которого розы. А какая автоматика воду наверх поднимает, я не понял. Черпаки крутятся сами - обычно ишак кругом ходит, а тут...

- Я такие механизмы видел в неглубоких кяризах, - сказал Тихий. - Как водяная мельница, колесо с лопастями, бегущая вода крутит, черпаки на ремне, вот и весь фокус...

- Инженеры, ети иха мать, - сплюнул Вася. - И крыша над двориком ажурная, хоть и из глины, всегда и свет и тенек, и пахнет там, я чуть не одурел, чесслово, как в Ессентуках у клумбы, что возле грязелечебницы имени Семашко. Нам бы так жить!..

Солнце уже было высоко и палило. Наступало обеденное время, и нас отпустили, пригрозив разобраться до конца.

- Знакомая история, - сказал Тихий. - Какие ордена, когда вы все, что можно, нарушили, убили, украли, скажите спасибо, что мы вас не посадили. В принципе, ничего страшного, все при своих и разбежались. Думаю, больше никого не тронут, живем спокойно...

И мы, набившись в кузов "Урала", отправились на аэродром, чтобы пообедать, поваляться пару часов у бассейна, пережидая жару, и под вечер, но не поздно, чтобы успеть вернуться засветло, отвезти спецназ к месту приписки, в Фарахруд.

После обеда мы с Тихим пошли не в бассейн, а на стоянку.

- Надо проверить, вдруг твой борт обыскали, - сказал Тихий. - Уже известно, что обшмонали бээмпэшки, которые пикап сопровождали, да и сам пикап...

Сумка лежала в бардачке, тряпье на ней никто не шевелил.

- Надеюсь, ты замок не расстегивал? - спросил я Тихого, отдавая ему сумку. - Вдруг там подлянка?

- Не боись, расстегивал, конечно, - усмехнулся Тихий. - Нет, они в деньги взрывчатку не подкладывают, не итальянская мафия, однако.

Я не удержался, расстегнул "молнию", заглянул. Там лежали одинаковые пачки афганей - по сто десяток каждая, перетянутые розовыми тонкими резинками.

- Не больше ста пятидесяти тысяч, - разочарованно сказал я. - Было бы из-за чего шум поднимать. Пять тысяч чеков, годовая офицерская зарплата. Двухкомнатная кооперативная квартира или "семерка" Жигулей. На одного не хватит... А ты как это отхватил? - я закрыл сумку, протянул ему.

- Положи пока обратно, - сказал он. - Дома уже вынесу... А взял я ее не в кяризе. Если ты заметил, я сухой на борт поднялся, даже ног не замочил. У этой галереи всего три выхода - один у самой речки, за зеленкой, в смысле, за садом, - там, прости за игру слов, ждала засада полковой разведки - они все выходы из зеленки перекрыли. Второй колодец во внутреннем дворике, о нем мой зам говорил. А третий как раз между ними, в самом саду, просто для полива. Там тоже хаус, бассейн, но в нем воды сейчас нет, видно, механизм подъема сломался, и заслонка в стене закрыта - такие панно со львами, газелями и птицами на всех четырех стенках бассейна, и не поймешь, что это отверстия для влива и слива. Вот наш гость в одно из них и вылез, хотел уйти в западный слив, та галерея выводит в соседний виноградник, за сотню метров отсюда, а там свищи его... Вот когда он выполз, я ему на голову и спрыгнул сверху. А он каким-то чудом извернулся, ножик с ноги у меня выхватил, разозлил меня, короче. Но я его несмертельно, думаю, в селезенку не попал, ниже маленько, чтобы успокоить. Ну и если быть честным до пределов дозволенного, то вторую сумочку, которая была у немого, я отдал разведчикам. Главную же долю забрал в доме мой зам, ее и вручили начальству вместе с документами. Правильно поделили, не сомневайся...

- Я и не сомневаюсь, - сказал я.

- Только должен тебя сразу предупредить, - сказал Тихий, морщась, - мы добытые деньги на личные нужды не тратим. Так в нашей роте заведено. Все уходит на поощрение доброжелателей - агентов из местных то есть. Они просто так стучать на своих не будут, а вот за деньги - любые, как говорится, капризы... Но казенных у нас нет, приходится работать на самоокупаемости. Если ты настаиваешь, я тебе, конечно, выделю, но немного...

- Я похож на доброжелателя? - обиженно спросил я, хотя и был расстроен, что случился облом с халявными афошками - мог бы купить лишнюю "монтану", минимум. И, чтобы уйти со скользкой темы, спросил: - Лучше скажи, чего ты в объяснительной написал, вдруг очную ставку устроят...

- Да не будет никакой очной и заочной, - засмеялся Тихий. - Они теперь сами озабочены, как все подмести так, чтобы все чисто было, но и им поклевать крошек осталось. А в объяснительной я написал примерно так, как в курилке рассказал - скупо и без ненужных подробностей.

- Тогда про какую беллетристику начраз говорил? - спросил я, показывая на карман "разгрузки", куда Тихий спрятал листок.

- А это я злой поначалу был - им на блюдечке всю верхушку уезда выложили, с планами, агентурой, деньгами какими-никакими, - а они допросы учиняют вместо представлений к орденам. Ладно, Иваныч увидел, когда мимо проходил, - а у него глаз как фотоаппарат, увидел, запомнил, идет дальше и текст увиденный в памяти читает. Прошел три шага, вернулся, пока наш конвоир не видел, забрал у меня листок, в свой карман положил, пошел к своему стулу. Сел, показал мне, что я баран и всех подставляю. Пришлось написать казенным слогом.

- Дашь почитать? - спросил я.

- Да пожалуйста, - Тихий протянул мне сложенный листок. - Можешь по прочтении сжечь...

Я люблю читать написанное людьми, которых я знаю лично. В написанном тексте знакомый, казалось бы, человек вдруг поворачивается какой-то иной стороной. Не темной или светлой, не скрытой до того изнанкой, а невидной в разговорах способностью переводить свое восприятие мира именно в письменный текст. Когда человек пишет в расчете, что его будут читать и перечитывать, когда он понимает, что слово здесь - воробей, оно поймано, он начинает вести себя не так, как в разговоре... В своем тексте человек выглядит так, как он сам себя видит. Мне хотелось посмотреть, как себя видит разведчик Тихий, спокойно втыкающий нож в селезенку другому человеку, - хотя речь его удивляла меня совсем не военным синтаксисом, но это мог быть отголосок его нежного детства, бабушкиной любви к поэзии, привитой к податливой душе внука. Но что пишет этот человек, держа перо сбитыми на казанках пальцами? - сбитыми, вероятнее всего, о зубы противников, обшлаг куртки которого заляпан чужой кровью? Я развернул листок.

Прежде чем обратиться к стилю и сюжету, я продегустировал почерк и грамотность автора по внешнему виду текста. Объяснительная была написана ровным красивым курсивом - таким шрифтом, как правило, пером и тушью, ясные умом инженеры-конструкторы осуществляют подписи в рамке в правом нижнем углу ватмана с чертежом - вроде: "Главный редуктор" или "Камера сгорания". Конечно, почерк Тихого не был так бездушен - буквы не отрывались друг от друга, и некоторые украшались росчерками и завитушками, впрочем, только подчеркивающими твердую решительность, холодный расчет, уверенность, самолюбие, не переходящее в самолюбование, чувство художественной гармонии... Качества хозяина почерка можно длить, и все они могут оказаться другими. Однако два качества самого текста были неоспоримы. На белом листе писчей бумаги, той, что не в линейку и не в клетку, и на которой строки неопытного писца обязательно ложатся вкривь и тем более вкось, текст Тихого был написан, как по линейке - строки были параллельны верхнему обрезу и друг другу, отступая каждая от предыдущей ровно на высоту букв, которые были весьма, между прочим, невелики, не более трех миллиметров высотой. Особенно впечатлял левый обрез текста, идеально параллельный левому краю листа при отступе около двух с половиной сантиметров, - все выглядело так, будто Тихий не писал, а печатал на некоей машинке с курсивным шрифтом. И печатал без ошибок! Во всяком случае, я не обнаружил ни одной синтаксической или орфографической, разве что он сомнительно использовал тире, но я никогда не был силен в пунктуации, ставил знаки препинания по наитию, на слух и не мог в случае Тихого обосновать свои сомнения.

Итак, беглый осмотр текста показал, что автор его имеет глубокую привычку к письму, и такую привычку не обретешь, конспектируя лекции в военном училище, да и вообще, в учебе. А написано на листке было следующее (могу привести полностью, потому что не сжег и не выбросил сию бумагу, а вложил ее в том Ахматовой и так, в поэме про самое синее море, он доплыл до сегодняшнего дня - даже чернила не пожелтели):


Объяснительная записка

Составлена собственноручно командиром такого-то взвода такой-то роты такого-то отряда специального назначения старшим лейтенантом Камневым А.П. для освещения темных мест в работе по реализации разведданных, имевшей место в одном из квадратов западного Герата 30 саура 1366 года солнечной хиджры, что соответствует 20 апреля 1987 года по григорианскому календарю.


В качестве эпиграфа, раскрывающего тему:

"В дерево, которое не дает плодов, никто не бросает камней" (Муслих ад-Дин Саади).


Как известно, первое, что должен сделать командир группы СпН, получив задание, - собрать самую подробную информацию о месте предстоящей работы. Помимо изучения аэрофотосъемки, нанесения объекта на карту, привязки его к местности, анализа полученных разведданных, работы с макетом местности и пр., командиру не мешает знать историю места, где предстоит работать группе. И, чем глубже он проникнет в историю, тем точнее сможет действовать, поскольку хронологический контекст, в который помещено место (уместная тавтология), не менее важна, чем контекст пространственный. С помощью товарищей из ХАДа, доброжелателей, переводчика моей группы, недоучившегося студента-историка сержанта Джураева, приобретенной в нашем книжном магазине книги "Искусство Персии", я смог создать макет места предстоящей работы в ящике с песком Времени. И свою дозволенную речь я начну, не мешкая, с рассказа о том, как все начиналось, чтобы сегодня закончиться.

А началась эта история в славные времена веселого Байсонкура, внука могущественного Тамерлана, сына ленивого Шахруха и брата звездолюбивого Улугбека. Как всякий любитель виноградного сока с солнечной искрой (тогда здесь делали хорошее вино, а не мутную кишмишовку, как сегодня), молодой принц, сын правителя Герата, был покровителем всяческих искусств - особенно живописи, литературы и танцев. Совершенно естественно, что он любил проводить время среди поэтов и художников, слушая стихи и позируя (см., например, миниатюру "Пьяный принц пристает к индийской танцовщице"), обнимая танцовщиц разных направлений, свезенных со всей империи великого Тимура и из-за ее пределов, несмотря на беспредельность ее. Много славных дел во имя искусства совершил Байсонкур, и одним из важнейших стало строительство маленького подобия райского сада. Здесь, вдали от дворца и отца, среди виноградников, у самой реки, но на таком от нее удалении, чтобы не доставали весенние наводнения и в то же время вода из русла даже в самые сухие месяцы питала два райских сада, названных по книгам мудрого Саади - Гулистан и Бостан (розовый и плодовый сады соответственно), был возведен приют всех искусств, где цвели розы, журчали фонтаны, в тени абрикосов и гранат пировали поэты, соревнуясь в похвалах своему покровителю, ловя сетями плещущихся в облицованных лазуритом Хаусах юных гурий... Короток был век Байсонкура, но дела его продолжали жить, и стоял построенный им дом творчества, названный Саади-Чешма (источник Саади), - нет никаких сомнений в том, что под этой сенью щербетоголосый Навои писал о любви Лейлы и Меджнуна. И текла мимо двух садов река Времени, и ничего не напоминало, что когда-то, согласно точнейшему Фирдоуси, здесь стоял шатер персидского льва Бахрама, чьи старые лучники обратили в бегство вражеских боевых слонов, и те топтали своих хозяев, и ущелье, куда утекала вечная река, было завалено трупами, и вода была красна, как расплавленный металл. Но круг замкнулся - та вода, обогнув вселенную, вернулась, и теперь в нее вступили мы...


Здесь текст обрывался - перо даже чиркнуло, видимо, начальник разведки в этом месте вытянул листок у Тихого.

- Если бы проверяющим твое сочинение был я, то оценил бы его примерно так... - сказал я.- Что это, товарищ лейтенант? Я вас спрашиваю! Тут судом офицерской чести не обойдешься, здесь трибуналом пахнет! Стиль вашей объяснительной оскорбителен для армии, чужд ей, как цветок в стволе пушки. Таких поэтов нужно гнать из Вооруженных Сил ссаными тапками, чтобы не распространяли бациллу гуманизма, чтобы не вовлекали в это порочное занятие прочих слабых духом лейтенантов!.. Конец цитаты. А уже от себя, от лица прочих склонных к пороку чтения летех, спрашиваю: разве может офицер батальонной разведки вот так писать? Я зачитался, я требую продолжения романа!

А ты кем хотел в детстве стать- спросил Тихий, словно не услышав мои похвалы.

- Космонавтом, конечно, - сказал я.

- Почти стал, - усмехнулся Тихий. - Летаешь, во всяком случае. А я хотел стать писателем. А получилось, сам видишь, что...

- Еще не вечер, - сказал я.

- И то верно, - сказал Тихий. - Дай бог не прогневить аллаха и выбраться отсюда (он постучал по прикладу своего автомата), может, что и получится. Тогда позову тебя в гости, будем пить хороший самогон, есть жареное мясо, смотреть с высоты прожитых лет на нашу войну и видеть с этой высоты то, чего сейчас не замечаем. Вообще, это хороший рецепт обмануть любую опасность - представить, что она уже в прошлом, и ты ее вспоминаешь. Ты как бы бронируешь себе место в будущем. Я прямо вижу сейчас, как мы с тобой сидим на веранде моего дома над рекой, пьем и вспоминаем вот этот момент. Попробуй представить, и твое место там тоже будет забронировано.

Я закрыл глаза и увидел снег...


## День второй. Вечер.


Здесь действительно шел снег. За окном была серая мельтешащая беззвучность. Мы с Тихим по-прежнему сидели за столом, курил, сидя на корточках у приоткрытой дверцы печи.

- Люблю весенний снег, - сказал Тихий. - Как будто восковкой накрывает талую грязь, чистый лист, по которому можно набело писать, пока не растаял... В такую погоду во мне с детства писатель просыпался. Не помню, о чем были мои первые попытки, продолжение Незнайки, кажется. Но когда прочитал Киплинга,обе его книги джунглей, понял, наконец, о чем писать. Купил хорошую общую тетрадь, перьевую авторучку - они в нашей "уцененкке" по пять копеек продавались, - бутылек чернил, - и приступил. Сначала нарисовал джунгли, Скалу Совета, Акелу, Багиру, Балу и Маугли. И над картинкой написал название; "Третья Книга Джунглей". Ты же помнишь - у Киплинга было две. И вдруг перо мое побежало - только успевай макать! Я писал ту книгу ночами, исключительно при свече, и так заполнил всю тетрадь. О чем я писал? Сначала о том, как Маугли уходит к людям, потому что пришла весна и он влюбился в девушку. Я как раз тогда был неразделенно влюблен. Но среди людей он жить не смог, любовь была, как красный цветок - она перекидывалась с предмета на предмет, а если нового предмета не было, угасала... И тогда мой Маугли, уже взрослый,, возвращается в джунгли. Возвращается и никого из прежних обитателей не находит там. Даже серых обезьян. Не знаю, какая уж катастрофа случилась, засуха или наводнение, погибли все или ушли, но пусто было в джунглях, и ни звука не издавали они, ничего, кроме шума ветра в кронах гигантских деревьев. Наверное, я был маленький, не знал, о чем писать, потому и писал о счастье из первых двух книг, которые написал другой. Главным героем третьей книги было прошлое. Следы лап, клочки шерсти, задиры когтей на коре, и только ветер, твой немой брат, приносит неведомо откуда знакомые до слез запахи. Сиди у ночного костра, отхлебывай по глотку вино былого, смешанное с твоими слезами, прислушивайся временами, не хрустнет ли за спиной ветка под чьей-то лапой, жди, не лизнет ли в шею теплый шершавый . язык...

- Складно звонишь, фраерок, - хохотнул Вася у печки и хрипло закашлялся.

- А ты, полкан мусорный, не встревай, когда писатели базарят, - парировал Тихий. - Сволочь пузатая, весь пафос сбил... Кстати, мне и сейчас непонятно, откуда тогда взялась у хлопца эта индийская грусть. Мальчик не мог этого понимать, не было такого опыта, только книжные чувства. А вот догнало много лет спустя. Я уже провоевал полгода, и случился у меня отпуск. Так вышло, что большую его часть, целый месяц, я провел на Черном море. Подробности того отпуска ты еще узнаешь. Первое, что отметил, - райскую прохладу черноморского побережья в июле - в сравнении с той нашей жарой, - и счастье сидеть в беленой мелом мазанке с открытыми морскому ветру окошками, и, попивая холодное виноградное вино, поднятое из погреба хозяйкой, писать свою жизнь, вдруг осознав ее посредине войны, в антракте войны, с которой ты вероятно - и очень вероятно - можешь не вернуться. .. Самое интересное - поймал тогда себя на полном нежелании ехать домой, встречаться с друзьями, что-то им говорить, что-то объяснять родителям, тратить на это драгоценное время, отпущенное мне войной, как тем чудищем - Настеньке. Зачем так бездарно тратить бесценный кусочек времени, когда я могу написать то единственное, что стоит вообще писать, - свою жизнь. Я вдруг понял, что война в моей жизни была неизбежна, и, скорее всего, она, эта война, и станет апофеозом. Скорее всего, я погибну, потому что после апофеоза уже не может быть ничего. А, значит, моя жизнь до войны, моя дорога на войну, и есть данный мне предмет моего искусства, алмаз, который я должен превратить в бриллиант... Не могу сейчас объяснить, найти правильные слова, но тогда я понимал все ясно, и прежняя, довоенная моя жизнь вдруг словно осветилась огнем войны, обрела осмысленность, сюжет, предстала романом, - а ведь живя той жизнью, я не видел в ней ничего интересного, не знал, о чем писать. Только война, оказавшись вершиной этой жизни, высветила ее глубинную суть. И вот, сидя в мазанке, продуваемой закатным ветром с моря и потягивая самодельное вино, я за месяц написал сотню страниц то ли мемуара, то ли романа. Когда окончил и перечитал, понял, чтосам текст, появившись, изменил мои установки. Закрыв тетрадь, я осознал, что это роман не о мире, а о войне, и там, где я закончил, все только начинается, а, значит, я должен вернуться с войны и завершить начатое. С такой мыслью, ободренный своим вновь открывшимся бессмертием, я отправился в родной город, и провел там остаток отпуска, как нормальный человек. Тетрадь оставил, конечно, не родителям, зачем им читать такое? - а одной знакомой, и спокойно убыл обратно на войну, уже с другим ее пониманием. Вот так война помогла прояснить смысл моей жизни, потом написанная жизнь прояснила смысл моей войны. Но и эта мебиусная перекрученность оказалась не окончательной. Я вернулся из отпуска другим, и окунулся в войну, как в непредсказуемую, оттого такую манящую, любовницу. Прошло еще полгода, и мне казалось, я изучил войну как никто, даже приручил ее, и она привыкла ко мне, полюбила, если война умеет любить. Я хотел вывести это драгоценное знание сюда, в мир, но так, чтобы та кровь не свернулась в этом кислом молоке, донести ее свежей до бумаги, написать. Про войну, Как никто до меня...

- Написал? - не выдержав, перебил я.

- Нет, - сказал он, закуривая. - Взялся с энтузиазмом, даже разогнался, но... Споткнулся о тот февральский бой, где мы с тобой и встретились. Начал вникать в ту историю, что случилась с нами потом, и вдруг понял, что эта история обессмысливает весь изначальный замысел моей книги. А чем больше я старался преодолеть внезапно возникший тупик, спасти свой труд, свой смысл, тем сильнее мне казалось, что там все продолжается, и воспоминания мои все время множатся, меняются, и никак нельзя зафиксировать действительно бывший ряд событий, чтобы расследовать все до конца, найти истину и успокоиться.... Вот за этим я и позвал тебя. Чтобы ты прочитал мою тетрадь, а потом я скажу, какое решение мне кажется верным... Да не смотри так, я не сумасшедший, и не выпью твою кровь, когда ты уснешь. Ты просто прочитай... -

- Я смотрю так, - сказал я, - потому что не знаю, как буду читать твои каракули. Я давно уже не вижу букв, даже крупных, ну разве что, на афишах и вывесках еще различаю. Если только ты сам прочтешь вслух...

- Вслух не хочу, - поморщился Тихий. - Не могу читать себя вслух. Я же говорил тебе, что подготовился к твоему приезду. Текст напечатан, ты можешь прямо сейчас открыть свою почту, взять посланный мною файл, загрузить текст в свою Говорилку и слушать... Между прочим, напечатал я много больше, чем написано в тетради - жизнь оказалась длинней, чем я предполагал, когда писал первую часть... - - Кстати, - сказал я, - со мной похожая история произошла. Начал писать дневник, думал ничего не упустить, забрать с войны все впечатления - до капельки, до крошки, чтобы потом написать нечто большое - если не "Войну и мир", то "Тихий Дон" точно. Но все получилось как и раньше получалось с дневниками - школьными, институтскими, - вел от силы месяц, до того февральского боя, где мы с тобой встретились. Через него мой дневник не смог перевалить. Потом, лет через пятнадцать, решил-таки попробовать вспомнить все. Начал записывать короткими историями, выкладывать в Сеть, людям нравилось, тем более, что я наковырял из нашей военной жизни много веселого изюма. Неожиданно получилась книжка...

- И очень хорошая книжка, - сказал Тихий.

- Подтверждаю, - сказал Вася. - Я ее раз семь читал, Душевная книжка. "А, может, спецназ холостыми воюет? - всю глубину этой фразы борттехник не может осознать до сих пор", - засмеялся он. - Между прочим, это был Арно, снайпер из моей группы...

- Поэтому и попал точно между лопастями вращающегося винта, - улыбнулся я. Спасибо, конечно, за добрые слова о "Бортжурнале", но получилось совсем не то, что я хотел. Странная смесь Теркина со Швейком в формате то ли Денискиных рассказов, то ли приключений Винни-Пуха и его друзей...

- Но самых главных событий там у тебя нет, - сказал Тихий. - Приберег на роман?

- Как бы не так, - сказал я. - Те события не очень веселые, их в форме баек не подашь, вот они и остались за бортом. А на байки разменял всю фактуру, весь наш быт, работу, пейзажи, - все краски выдавил, так что рассказ нечем написать, не то, что роман...

- Не зарекайся, - сказал Тихий. - Когда я твой "Бортжурнал" прочитал, то увидел, что он обрывается в июле, где-то в районе нашего рейда за улетевшим в Иран советническим бортом. А ведь там самое интересное и начинается. Один только бросок на Шаршари чего стоит, не говоря уже о том ночном бое. Но, самое главное, то был только маленький росток. Крона дерева, выросшего за три десятилетия, сегодня держит всю - ну или почти всю - нашу действительность...

- Ничего себе, - усмехнулся я. - Выходит, мы тогда посадили Древо Иггдрасиль?

- Можно сказать и так, - кивнул Тихий. - И ты перестанешь усмехаться, когда прочтешь мои записки. Думаю, после этого у тебя появится желание вернуться в то лето и написать его новыми красками . Бесплатный совет - можешь для собственного душевного и творческого спокойствия считать будущий роман окончанием "Бортжурнала"...

- А не угомониться ли вам, ребятушки-стары солдатушки? - подал голос Вася. - Корни, крона, древо! - передразнил он. - Если начнете ту историю за хвост из норы времени тянуть - видите, я тоже умею говорить красиво, как тот Аркадий, - то, может статься, не понравится это кому-то из действующих до сих пор лиц, и срубят вашу елочку под самый корешок...

- Да кому мы нужны, - махнул рукой Тихий. - Самый опасный из них уже десять лет, как на том берегу Леты загорает. Он бы наши художественные иносказания обязательно расшифровал. Остальные романами не интересуются...

- Эт ты зря, - сказал Вася. - Послушай старого мудрого Каа, глупый лягушонок. Если ты думаешь, что я в отставку вышел, потому что очень захотел на токарном станке ножки для мебелей точить? Тогда ты и правда глупый лягушонок. Крона, говоришь? Х-хэ! - мотнул Вася головой. - Тут тебе в одном флаконе ипрошлое, и настоящее, и даже будущее в разных его вариантах, и напиток этот покрепче твоей сливовицы будет... - Вася посмотрел на стаканы в наших с Тихим руках. - Ох, вынуждаете вы меня! На такие темы без поллитры вообще говорить невозможно...

- Ну и прими, - протянул стакан Тихий. - Макена вон покурил спустя пятнадцать лет, и ничего, не впал в раж. А если ты начнешь буянить, то я тебя успокою как-нибудь. Ну, хочешь, завтра вместо опохмела на лыжах сходим - да по ельничку по-над реченькой, да по свежему снежочку, а? Ты же у нас знатный лыжник!

- А, что? - сказал Вася, поднимаясь и подходя к столу. - Ради лыжной пробежки я готов на все. Вы и мертвого уговорите, черти. Заметьте - и жене моей передайте, - не я это предложил! Давай, наливай, и я расскажу вам сказочникам, настоящую сказку...


Конец первого тома